Похожие публикации

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­ В. А. Непомнящий
Документ
00- 0.00 17.00- 0.00 11.00-14.00 14.30-17.30 сауна 3. БУРМИСТРОВА Н.И. ГНП 3 г. об. 15.10-1 .15 15.10-1 .1 15.00-17.15 9.00-11.15 УТГ 1 г. об. 9.00-11...полностью>>

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­ В. А. Непомнящий
Документ
00- 0.00 17.00- 0.00 11.00-14.00 14.30-17.30 сауна 3. БУРМИСТРОВА Н.И. ГНП 3 г. об. 15.10-1 .15 15.10-1 .1 15.00-17.15 9.00-11.15 УТГ 1 г. об. 9.00-11...полностью>>

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­ В. А. Непомнящий
Документ
5-19.40 13.05-15. 0 9. ОБЪЕДКОВ В.В. ГНП г.об. манеж 9.00-10.30 9.00-10.30 9.00-10.30 9.00-10.30 9.00-9.45 УТГ 1 г. об. манеж 10.40-1 .10 10.40-1 .10 ...полностью>>

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­ В. А. Непомнящий
Документ
Ф. ГНП 1 г. об. 9.00-10.30 9.00-10.30 9.00-10.30 ГНП 3 г. об 15.00-17.15 15.00-17.15 15.00-17.15 УТГ 1 г. об. № 1 15.00-17.15 17. 5-19.40 15.00-17....полностью>>



Василий Витальевич Шульгин Последний очевидец Василий Шульгин последний очевидец

12. Царь, волынцы и другие «верноподданные»

Судьбе было угодно, чтобы на следующий день после моей речи о смертной казни состоялся высочайший прием в Царском Селе.

В Петербург прибыла депутация от волынских крестьян в числе двенадцати человек, по одному представителю от каждого уезда. Во главе их Высокопреосвященный Антоний, архиепископ Волынский, и архимандрит Виталий, монах из Почаевской лавры.

К прибывшей депутации, естественно, присоединились члены Государственной Думы от Волынской губернии, которых было тринадцать человек. В числе последних были крестьяне, помещики, священники и интеллигенты. Таким образом, вся депутация состояла из двадцати семи волынцев – тринадцати членов Думы и двенадцати крестьян во главе с двумя архипастырями.

Вот что знаменательно: все они, то есть служители Церкви, неграмотные хлеборобы, грамотные горожане и помещики, представители высшего сословия, носили на груди значки, устанавливавшие их национальность, а также политические и социальные взгляды.

Они преподнесли Государю петицию, подписанную миллионами волынцев. О чем же просил, вернее сказать умолял, миллион верноподданных своего Царя? Петиция была направлена против Государственной Думы. Церковь, мужики и высшее сословие «единым духом и едиными устами» высказали царю, что они возлагают все свои надежды только на монарха, коему, по словам основных законов, «повиноваться Сам Бог повелевает». По этой причине эти граждане, болеющие за судьбу России, просили царя сохранить самодержавную власть, ему от века принадлежащую, не уступая своих прав Государственной Думе, если таковая захочет на царское достояние покуситься.

Собрать миллион подписей от одной губернии – нелегкое дело. Надо было созывать сходы по селам и деревням, растолковывать хлеборобам, в чем дело. Надо думать, что эта работа началась еще при второй Государственной Думе, а может быть, и при первой. А это значит, что текст петиции был составлен под влиянием тогдашних настроений. Поэтому с такой настойчивостью и определенностью верноподданные просили Царя не уступать Государственной Думе.

Обе Государственные Думы, первого и второго созывов, и по составу своему, и по деятельности своей были Думы крамольные, явно посягавшие на историческое достояние русских Царей. Но этого никак нельзя была сказать о третьей Государственной Думе. Последняя в своем большинстве состояла из людей верноподданных – монархистов. В отношении нее язык петиции был неуместен. Таким образом, это обращение волынцев к царю несколько запоздало. И Государь был поставлен этим актом в довольно затруднительное положение. Если бы он не хотел Государственной Думы вообще, то ему совершенно было не нужно созывать Думу третьего созыва. Он вызвал к жизни народное представительство в 1905 году манифестом 17 октября, но, убедившись, что Россия не созрела для представительных учреждений, мог бы покончить с этим начинанием в том же порядке, как оно было создано, то есть вернуться к прежнему самодержавному строю. Но Император этого не сделал. Он признал правильной столыпинскую идею, что монарх и Государственная Дума должны править Россией совместно. Из этого затруднительного положения Государь вышел при обстоятельствах изложенных ниже.

Было условлено, что при представлении Царю будет сказана одна только речь, а именно архиепископом Волынским, Высокопреосвященнейшим Антонием. Этот архиерей имел удивительно представительную внешность. Некоторые говорили, что он похож на бога Саваофа, как его представляют себе в простоте души своей народные богомазы. В величественной лиловой мантии он стоял перед царем, опираясь обеими руками на свой пастырский посох. Он говорил об отношениях монарха и Государственной Думы умно и в желательном направлении, то есть чтобы самодержавная власть сохранилась в царских руках, но говорил умеренно.

В миру архиепископ Антоний принадлежал к знатной фамилии Храповицких, которая владела большим имением во Владимирской губернии, примерно между Владимиром и Муромом. Сейчас, то есть в 1965 году. в его усадьбе и обширных помещениях находится лесоводческий институт или училище.

Приняв в 1885 году монашеский сан, он с течением времени достиг высокого положения, став в 1902 году епископом Волынским. 6 мая 1906 года его посвятили в сан архиепископа, а незадолго до начала войны, 14 мая 1914 года назначили архиепископом Харьковским и Ахтырским.

После Февральской революции, 1 мая 1917 года, пятидесятичетырехлетний архиепископ был уволен на покой, в Валаамский монастырь, но 19 августа того же года постановлением Собора был снова восстановлен на Харьковской кафедре и выставлен правым черным духовенством кандидатом в патриархи. При баллотировке 31 октября 1917 года он получил сто пятьдесят голосов против ста шестидесяти двух, поданных за Тихона. После избрания по жребию патриархом Тихона архиепископ Антоний был возведен 28 ноября 1917 года в сан митрополита и во время гетмана П. П. Скоропадского с 19 мая 1918 года стал митрополитом всея Украины.

После падения Скоропадского митрополит Антоний эмигрировал и нашел приют в стране, тогда еще не называвшейся Югославией, а носившей имя Королевства сербов, хорватов и словенцев. Патриарх сербский Дмитрий имел свою резиденцию в городке Сремски Карловци, где у патриархии были обширные и прекрасные помещения. Здесь и поселился митрополит Антоний.

В 1921 году в Сремских Карловцах состоялось общее собрание представителей Русской Заграничной Церкви, объявившее себя Собором. Этот так называемый Карловацкий Собор, занимавшийся больше политикой, ежели церковными делами, создал «Заграничный Синод Русской Церкви», митрополита же Антония назначил заместителем патриарха Тихона без ведома последнего. Произошел раскол Русской Православной Церкви. Московская Патриархия решительно отмежевалась от политического курса эмигрировавших иерархов, заявив, что «митрополит Антоний не имеет никакого права говорить от имени Русской Православной Церкви и всего русского народа, так как не имеет на это полномочий».

В своем предсмертном завещании патриарх Тихон писал: «Не благо принес Церкви и народу так называемый Карловацкий Собор, осуждение коего мы снова подтверждаем и считаем нужным твердо определенно заявить, что всякая в этом роде попытка впредь вызовет с нашей стороны крайние меры».

После кончины 7 апреля 1925 года Патриарха Тихона Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Сергий объявил действия Карловацкого Собора незаконными. Разумеется, это нисколько не повлияло на отколовшихся священнослужителей, продолжавших «благословлять» русских людей «на борьбу с коммунизмом».

Таким образом, имя митрополита Антония связано с одной из трагических страниц в истории Православной Церкви. Будучи убежденным монархистом, он не смог примириться с революцией, однако в последние годы жизни от политики отстранился. На старости лет он очень смягчился душой и готовился отойти в пределы, где праведные упокоятся. Скончался митрополит Антоний в 1936 году в патриарших покоях города Сремски Карловци, где приютил его сербский Патриарх Дмитрий.

В прошлом я был глубоко связан с Антонием, в то время еще архиепископом Волынским. Именно он три раза посылал меня в Государственную Думу. Я долго носил три крестика, символизировавшие архипастырское благословение, но утерял их в превратностях жизни.

Продолжаю рассказ о высочайшем приеме в Царском Селе.

По другую сторону представлявшихся стоял архимандрит Виталий в черном монашеском одеянии, с лицом аскета, каким он и был. Этот архимандрит говорил бы резче, но он решил воздержаться, предоставив владыке говорить Царю. Однако неожиданно для всех выступил один из крестьян. Он, как и другие представители уездов, держал в руках огромный том, заключавший в себе подписи. Положив эту книгу, он стал говорить громким голосом, который совершенно не оправдывался обстоятельствами, так как он стоял в нескольких шагах от Государя. Его фамилия была Бугай, и он ее совершенно оправдал. Слово «бугай» имеет два значения. Первое – значит «бык», второе – птица выпь. Этот неожиданный оратор действительно ревел как бык и вопил выпью. В грубых словах он поносил Государственную Думу вообще.

Невозмутимо выслушав эту неприличную речь, Государь ответил совершенно неожиданным вопросом, который поразил всех, а больше всего меня, потому что Царь спросил:

– Кто из вас Шульгин?

Это упало на меня как гром. По какому то внутреннему рефлексу, хотя и был во фраке, я сделал большой шаг вперед по солдатски и сказал:

– Я, Ваше Императорское Величество!

Слова, которые произнес после этого Государь, были, в сущности, ответом Бугаю. Царь сказал:

– Только что, за завтраком, мы прочли с Императрицей вашу вчерашнюю речь в Государственной Думе. Вы говорили как истинно русский человек.

На это я пробормотал:

– Мнение Вашего Императорского Величества для меня превыше всего.

Но боюсь, что вышло так, как будто мнение Императрицы для меня не играет никакой роли.

Однако, думаю, Царь не воспринял моих слов в таком смысле. ВО всяком случае, на этом, как мне кажется, прием закончился. Царь сделал поклон и удалился.

* * *

Общий и главный смысл этого происшествия был в том, что Государь показал ясно: есть Дума и Дума. Третья Дума в данном случае в моем лице высказалась в высшей степени уважительно к монархии. Император это отметил и уточнил, что именно такое отношение есть истинно национальный путь России, то есть путь, декларировавшийся «Союзом русского народа».

Основателем этого «Союза» и его органа, газеты «Русское знамя», был петербургский врач Александр Иванович Дубровин. «Союз» представлял собою крайне правое русское течение, враждебное всем другим национальностям и в особенности евреям. Если бы он остался в пределах благоразумия, то должен был защищать исключительно русские интересы. Однако известно, что наступление есть лучшая оборона. Дубровин перешел в наступление. И были сказаны некоторые слова и совершены некоторые действия агрессорского характера. Попадая в массы, эти лозунги вызывали погромные настроения. И «Союз русского народа» стали справедливо обвинять, что он совершает погромы.

Но «Волынский союз русского народа» был создан не доктором Дубровиным, а архимандритом Виталием – редактором издателем «Почаевского листка» и «Волынских епархиальных ведомостей». Этот монах не перешел роковой грани и не позволил массам, за ним следовавшим, из защитников святого дела перейти в черный стан агрессоров. Внешним выражением этого течения, энергичного, но не насильнического, было нижеследующее.

Толпы, подняв над собой хоругви, иконы и портреты Государя, проходили через города и местечки, в большинстве своем населенные евреями и поляками, с громовым криком: «Русь идет!!!»

Насколько я знаю, на Волыни о еврейских погромах слышно не было. Быть может, были отдельные хулиганские выступления, вырвавшиеся из под умиряющей руки архимандрита Виталия.

* * *

Здесь уместно еще раз упомянуть об архиепископе Антонии, впоследствии митрополите. Он был видным деятелем правого крыла и тоже, помня о своем сане, не переходил известных границ.

В апреле 1903 года произошел страшный кишиневский погром. Он отличался своей кровавой жестокостью. После этого погрома архиепископ Антоний произнес речь с крестом в руках с церковного амвона. Он сказал примерно так:

– Люди, совершившие кровавую расправу над евреями в Кишиневе, не смеют называть себя христианами. Они поддались бесовскому наваждению. Христиане не смеют забывать, что Господь наш Иисус Христос по плоти был евреем, так же как и святые его апостолы. Мать Иисуса Христа была еврейка. Она имела родственников среди своего родного народа. Потомки их, быть может, и сейчас живут в еврейской среде. Ужасно подумать, что среди убитых в Кишиневе, быть может, есть люди, в жилах которых струилась кровь, близкая крови Богоматери, Пресвятой Марии.

Несомненно, что взгляды владыки Антония оказывали влияние на подчиненных ему архимандрита Виталия и иеромонаха Илиодора. Последний был колоритной фигурой того времени.

Родом этот монах был донской казак. И казацкий размах и удаль всегда в нем чувствовались. Илиодор был неистов по природе своей. Однако и он не вышел из под подчинения властной руки владыки Антония.

Илиодор обладал исключительным ораторским талантом митингового характера. Он мог увлечь любую толпу за собой.

Архиепископ Антоний как то сказал мне:

– Илиодора бабы испортили своим неистовым обожанием. Благодаря им он так возомнил о себе, что если толпа меньше десяти тысяч человек, то он и говорить не хочет.

Илиодор был демагог, каких редко можно встретить. Я его понял однажды. Это было в 1907 году в Петербурге, в так называемом Русском собрании. Это была первая организация, состоявшая из столичной интеллигенции, далеко не всегда русской. Видную роль там играл Пуришкевич, по крови не совсем русский, и присяжный поверенный Павел Федорович Булацель, бессарабский румын, женатый на немке из Риги. Председатель, насколько я помню, тоже носил нерусскую фамилию.

В тот вечер был не пленум, а заседание совета, сравнительно немногочисленное. Были приглашены и волынские депутаты – крестьяне и некрестьяне, которых привез в Петербург Илиодор и их наставлял. За длинным столом, накрытым зеленым сукном с золотой бахромой, на двух противоположных узких концах сидели председатель и иеромонах Илиодор.

Речь шла о современном положении. Сильно критиковали слабость власти. Илиодор слушал язвительные замечания по адресу правительства и что надо было бы сделать и вдруг, не попросив слова у председателя, заговорил:

– Слушаю я, слушаю вас и вижу. Не то вы предлагаете, что надо. Предки наши говорили: «По грехам нашим послал нам Господь царя Грозного». А я говорю: «По грехам нашим дал нам Бог Царя слабого!»

И вот что надо сделать – как подниму я всю черную Волынь мою и как приведу ее сюда, в город сей – столицу, в Санкт Петербург ваш именитый, и как наведем мы здесь порядок, тогда будет, как надо.

Несмотря на оппозиционное настроение Русского собрания, выступление Илиодора смутило столичных интеллигентов. Однако все молчали. Когда Илиодор кончил свою речь, недосказанное договорили угрожающе поднятые его руки. Широкие рукава монашеской рясы повисли в воздухе, как крылья какой то черной птицы.

Эта птица должна была подняться с полей Волыни. А я был за деяния Волыни ответствен не менее чем этот монах демагог. И потому я поборол свою робость. И я сказал при настороженной тишине, наступившей после звучной речи Илиодора:

– Право, не знаю, отец Илиодор, как мне и быть. С одной стороны, я должен находиться вместе с Волынью. Вы окрестили ее «черной». Два месяца тому назад я с этими крестьянами, хлеборобами волынскими, что и вправду черные, потому что трудятся над нашей черною землею и потому еще, что враги наши называют нас черной сотней, хотя нас миллионы, два месяца тому назад я вместе с ними выиграл выборы в Государственную Думу. Против кого? Против врагов русского народа. И вы, отец Илиодор, немало этой победе способствовали. И потому должен быть я с вами в вашем походе на Санкт Петербург. Это так.

Но есть и другое лицо у этого дела. Поход на Санкт Петербург! Что это? Это война, объявленная царской столице, из которой Царь правит Россией. И потому, дорогой отец Илиодор, очень я опасаюсь, как бы Царь батюшка в вашем желании навести порядок в его столице не усмотрел вместо порядка самый настоящий беспорядок, или, говоря иначе, бунт и мятеж против властей предержащих и его царевой самодержавной власти, «которой повиноваться Сам Бог повелевает», как сказано в основных законах наших. И боюсь я, высокочтимый отец Илиодор, что Его Императорскому Величеству будет благоугодно приказать Российской армии, коей Государь Император состоит верховным главнокомандующим, приказать, чтобы соответствующими мерами государственный мятеж, во главе которого будете вы, иеромонах Илиодор, был подавлен.

Вы сказали, быть может, впав во искушение собственным красноречием, слова, звучащие, как Царь колокол. Но, как вам известно, Царь колокол никогда не звонил. Он упал со своей призрачной высоты, не проронив ни звука. А потому не правы вы, отец Илиодор, когда сказали: «По грехам нашим дал нам Бог Царя слабого!» Нет! И я скажу: «По грехам нашим пошлет нам Господь мятежника сильного, если таковым будет донской казак, ныне волынский монах из Почаевской лавры».

Так я вещал весною 1907 года в Русском собрании столичного града Санкт Петербурга. Может быть, и не совсем так в частности моего выступления, касавшегося Царь колокола. Это я сейчас выдумал, увлекшись собственным борзописанием, как некогда Илиодор – собственным красноречием. Но в остальном я сказал как было и возможно точно, поскольку память мне не изменяет.

* * *

На следующий день после заседания в Русском собрании в богато обставленной гостиной одного дома, я вновь встретился с Илиодором. Он в своей черной рясе восседал на блестящем шелковом кресле. Я подошел к нему под благословение, как полагалось. Перекрестив меня, он спросил:

– Что же это вы на меня вчера так напали?

Я ответил:

– Отец Илиодор, неужели дозволительно, где бы то ни было, так непочтительно, можно сказать, трясти Государя Императора за шиворот?

Он сказал:

– А что ж, если надо!

В это время кто то вошел, и разговор прекратился. Но с меня было достаточно – я понял Илиодора.

Через год после нашей встречи, в 1908 году, Илиодор был переведен в Царицын заведующим Святодуховским Троицким подворьем, где широко развернул свою деятельность на смех и горе всей России. Под покровительством сочувствовавшего ему Саратовского епископа Гермогена он воздвиг при своем подворье храм и при нем зал для митингов местного отделения «Союза русского народа». Здесь в своих демагогических проповедях Илиодор уже не ограничивался одними нападками на евреев и интеллигентов, а распространил их на всех «богатеев», то есть на купцов, чиновников и полицейских. Вместе с Гермогеном он открыто громил с церковной кафедры саратовского губернатора графа С. С. Татищева, вынужденного вследствие этого выйти в 1910 году в отставку.

В январе 1911 года последовало постановление Синода о переводе Илиодора в Новосильский монастырь Тульской епархии. Но он не подчинился этому распоряжения и, запершись со своими поклонницами и поклонниками, в количестве нескольких тысяч человек, в выстроенном им храме, объявил голодовку, а затем лег «крестом» среди собора, сказав, что не встанет, пока не будет отменено несправедливое решение Синода. Как это кончилось, сам ли он встал или его подняли, я теперь уже не помню. Но из Петербурга был послан в Царицын, а затем и в Саратов к Гермогену, поддерживавшему Илиодора, Тульский епископ Парфений. Кроме того, для уговоров взбунтовавшихся пастырей в необходимости подчиниться Синоду прибыл по высочайшему повелению флигель адъютант полковник А. Н. Мандрыка. Однако все увещания успеха не имели: Илиодор остался в Царицыне, а Гермоген был вызван в декабре 1911 года в Петербург на зимнюю сессию Синода.