Похожие публикации

Шкарпетки (1 пара на кожен день + теплі), нижня білизна (3-4 зміни)
Документ
Необов'язкове спорядження (за бажанням): фотоапарат, улюблені настільні ігри; блокнот та ручка, годинник наручний....полностью>>

Основные цели профилактики у больных с сердечно-сосудистыми заболеваниями и пациентов высокого риска
Документ
Болезни сердца и инсульт- главные убийцы современности, которые ежегодно уносят 17.5 млн. жизней. К 2025 году ожидается, что более 1.5 миллиарда челов...полностью>>

Заявка держателя на бронирование гостиничного номера
Документ
room type Стоимость проживания, тип гостиничного номера Any other reservation details (vegetarian, no-smoking room, etc....полностью>>

Вопросы для проверки знаний по курсу «менеджмент»
Анализ
Понятие стратегического планирования и управления. Различия оперативного и стратегического планирования. Основные этапы процесса стратегического плани...полностью>>



Василий Витальевич Шульгин Последний очевидец Василий Шульгин последний очевидец

Но я был в большом затруднении. Очень трудно затягивать речь и вместе с тем не выпускать из рук внимание слушателей. И еще труднее сказать что нибудь новое, неслыханное, и подействовать на психику колеблющихся.

И вот тут то в моем большом борении неожиданно пришли мне на помощь… деды! Да, деды – политические деятели Волыни XVI века. Случайно в этот день я захватил книжку под заглавием «Апокрисис», напечатанную в городе Остроге в конце XVI века. Автор скрылся под псевдонимом «Филалет», что значит «любитель правды». Его настоящее имя было, по видимому, Бронский – ученый, близкий к князю Константину Острожскому.

Книга была написана в качестве ответа знаменитому польскому иезуиту Петру Скарге и, в общем, касалась религиозных тем. Филалет обнаружил потрясающую эрудицию в смысле теологии, но заканчивал книгу блестящим обращением к Его Милости королю польскому, Великому князю литовскому и русскому Сигизмунду III.

Король Речи Посполитой из династии Ваза Зыгмунт III (Zygmunt III Vasa), родившийся 20 июня 1566 года, был сыном шведского короля Юхана III Вазы и Екатерины Ягеллонки. Мать воспитала его ярым католиком, почему, став в 1587 году королем Польши, он при поддержке Ватикана стремился уничтожить протестантизм и подавить православие при помощи унии, то есть объединения католической и православной церквей на территории Речи Посполитой. Уния была принята в 1596 году на церковном соборе в Бресте. Эта акция отвечала экспансионистским устремлениям панской Польши, стремившейся с помощью унии укрепить свое господство над православным коренным населением Юго Западной Руси, разорвать его религиозные и культурные связи с русским народом.

Согласно Брестской унии Православная Церковь в Польше признала своим главой римского папу, а также основные католические догматы и обряды. Однако, боясь возмущения народных масс, униаты сохранили богослужение на славянском языке и обряды Православной Церкви. Но эта уступка православным не помогла. Заключение унии вызвало возмущение крестьян, казаков, мещан, части православной шляхты и некоторых крупных магнатов, каким был Константин Острожский.

В результате сопротивления в следующем году после смерти Сигизмунда III, 30 апреля 1632 года, его преемник на престоле Владислав IV вынужден был разрешить легальное существование Православной Церкви.

* * *

Я начал свою речь, когда «октябри» стали появляться в зале. Родзянко выразительно подмигнул мне, что я понял как знак: «Говорите подольше».

Однако меня хватило примерно на полчаса. Я высказал еще раз основные доводы в пользу национальных курий – меня слушали внимательно, но повторяться было опасно. Любая аудитория не терпит, когда толкут воду в ступе, и я, бросив все серьезные материи, обратился прямо к кадетам, так сказать, в упор, заговорив примерно так:

– Общеизвестно, что в Государственной Думе депутаты от Восточной России противополагаются представителям от России Западной. В каком смысле? Восточные будто бы по поговорке «ex Oriente lux» (свет с Востока), несут с собою светоч свободы. А западные будто бы некие свободогасители. Но так ли это?

Прежде всего позвольте вам заметить, что хотя по возрасту я моложе многих из вас, восточных депутатов, но в одном аспекте дело обстоит не так. Я и мои единомышленники от западных губерний старше вас, потому что мы опираемся на древние традиции наших земель.

Чем были вы, я хочу сказать – ваши политические предки, например, в XVI веке? Вы тогда, можно сказать, исповедовали татарские понятия о свободе с некоторой примесью византийщины. Наши же земли, в том числе в особенности Волынь, которую я здесь представляю, жили развитой политической жизнью. Она проявилась на сеймах и провинциальных сеймиках, где люди свободно рассуждали о всех политических явлениях, остро и здраво понимая и лицо, и изнанку свободы.

Что я не выдумываю, позвольте дать вам доказательство. С вашего разрешения я прочту вам несколько страниц из книги «Апокрисис» Христофора Филалета, и вы сами в этом убедитесь. Я надеюсь, что наш председатель не будет возражать против этого.

Родзянко одобрительно кивнул головой и сказал:

– Пожалуйста…

Не касаясь религиозных вопросов, обсуждаемых Филалетом в книге «Апокрисис», я прямо перешел к заключительной главе. Это было вдохновенное обращение умного и честного верноподданного монарху. Общий смысл его был примерно нижеследующий:

– Ваша Королевская Милость! Чем славимся мы среди других народов? Не какими нибудь особенными богатствами, – у нас их нет. Не военными твердынями, сильно укрепленными замками, – у нас их мало. Мы славимся во всем мире только нашими свободами, в которых плавают верноподданные Вашей Королевской Милости. Это наше истинное богатство, и было бы ужасно, если бы мы его утратили.

Свобода! Она имеет одно лицо и вместе с тем многолика. Общая свобода состоит из отдельных свобод. Свободы приобретаются, или, лучше сказать, даруются с высоты трона по отдельности. И точно так же свободы утрачиваются. Если сегодня мы лишимся одной свободы, за этим завтра последует другая утрата. И так одна за другой уйдут все наши свободы, и прекрасная богиня Фортуна потеряет колесо, на котором она мчится.

Ваша Королевская Милость! Мы умоляем вас обратить внимание на то, что сегодня на наших глазах подтачивается одна из основных свобод – свобода веры. Не дозволяйте прикасаться к ней. Сохраните ее нерушимой!

Есть люди, которые не понимают, что если отнимается свобода веры у одних, то это значит, что через некоторое время отнимут свободу религии у других. А затем будут нарушены и все наши шляхетские вольности, которыми мы гордимся и славимся. Да не будет сего! Аминь.

Я читал долго. Меня слушали с величайшим вниманием, то есть не меня, а Филалета, звучавшего так же выразительно в ХХ веке, как и в XVI. За это время «октябри» почти полностью собрались, и Родзянко непосредственно после моей речи приступил к голосованию.

Филалет так хорошо говорил о свободе, что его никак нельзя было назвать черносотенцем. Поэтому некоторые колебавшиеся «октябри» голосовали за законопроект. Оппозиция, конечно, голосовала против, но и она была очарована либералом из Острога.

Когда заседание кончилось, ко мне подошел кадет Шингарев, редактор «Воронежского слова», депутат от Санкт Петербурга, с которым до этого я был знаком очень мало. Мы были политически слишком далеки друг от друга. Он спросил меня:

– Где вы откопали эту прелесть?

Я подал ему книгу:

– Пожалуйста. Прочтите на досуге.

* * *

В пятницу 7 мая 1910 года докладчик комиссии по местному самоуправлению, камер юнкер Двора Его Величества, депутат от Подольской губернии, националист Дмитрий Николаевич Чихачев сообщил Думе результаты голосования. Большинство комиссии, именно двадцать три против восемнадцати, признало законопроект о национальных куриях нежелательным.

– Тем самым, – сказал Чихачев, – комиссия признала, что положения, выработанные ею, неприменимы к шести западным губерниям. Из этого голосования нельзя сделать иного заключения, как то, что комиссия признала законопроект правительственный с теми изменениями, которые были сделаны комиссией в предшествующие заседания, неприемлемым, и комиссия поэтому предлагает Государственной Думе законопроект министра внутренних дел отклонить.

Начался тернистый и драматический путь прохождения закона о куриальном земстве через законодательные палаты – Государственную Думу и Государственный Совет.

18. Кризис

После доклада Д. Н. Чихачева 10 мая 1910 года были открыты прения. Необходимо было протащить законопроект о национальных куриях через пленум Государственной Думы.

Я опять говорил, но уже без помощи Филалета. Поэтому моя речь была значительно слабее, чем та, – в комиссии. Однако мой отчим, который присутствовал на этом заседании в Государственной Думе, сказал мне:

– Речь была удачная, за исключением некоторых личных обращений.

Между прочим, в своем выступлении я предложил членам Думы посмотреть на Юго Западный край, так сказать, с птичьего полета, но внимательно, чтобы увидеть, что делается в этом крае, во всех местах скопления народа.

Конечно, картина, мною изображенная, содержала некоторое преувеличение, краски были несколько сгущены, ибо, разумеется, в крае была и часть русского, среднего и высшего сословия, но все же…

– Представьте себе, – сказал я, – что вы иностранец, ну, скажем, англичанин, который путешествует для пополнения бедекера, а я ваш спутник. Ну, вот, в любом месте, скажем, в Волынской губернии, где хотите. На каком угодно вокзале, в каком угодно местечке, вы увидите ту же картину, которая вас поразит.

Вы прежде всего зададите мне вопрос: «Скажите мне, пожалуйста, вот эта группа изящных господ, перед которой так суетятся носильщики, с которой так любезно раскланивается железнодорожное начальство, которая занимает купе первого класса, – это кто? Это, вероятно, представители местной земельной аристократии?»

Я вам скажу: «Да, вы совершенно правы, это – поляки».

Далее: «А скажите, что, это большая толпа, шумная, крикливая, немножко безвкусно, но все таки нарядно одетая, эти вот господа, с немножко помятыми воротничками, но с интеллигентными лицами, которые так суетливо берут с боя вагоны второго и третьего класса, – это представители, должно быть, среднего сословия?»

Я отвечу: «Да, это представители среднего сословия, это – евреи».

Затем последует пауза. Англичанин будет некоторое время колебаться, но потом, по свойственной ему любознательности, все таки задаст вопрос: «Скажите, пожалуйста, не можете ли вы мне указать русских?»

«Пожалуйста, сделайте одолжение. Вот большое помещение, посмотрите – их много. Это большая толпа. У них здоровые добродушные лица, приятные, но малоосвещенные, одежда и обувь грубые, а бóльшая часть босиком. Вот они подпирают стены или лежат вповалку на полу. Вот это – русские».

На лице англичанина изобразится изумление. Он спросит: «Почему же они не садятся в вагон?»

Я отвечу: «Они сядут в вагон, когда подадут поезд с вагонами четвертого класса».

Тогда англичанин запишет: «Удивительная страна – Россия. Сами русские в ней ездят исключительно четвертым классом». И сделает примечание: «Не есть ли это следствие проповеди Л. Н. Толстого о непротивлении злу?»

Тут мои слова прервал шум слева, и трудовик, член партии «Народной воли» В. И. Дзюбинский воскликнул с места: «Оттого, что помещики в первом классе ездят!» На что В. В. Пуришкевич закричал: «Молчать!»

А меньшевик Е. П. Гегечкори, перекрывая возникший шум, сказал мне с места: «А в России как ездят? Не забудьте про Россию!»

* * *

Наконец, после трех туров обсуждения 29 мая 1910 года законопроект «О применении положения о земских учреждениях 12 июня 1890 года к губерниям: Витебской, Волынской, Киевской, Минской, Могилевской и Подольской» был принят Государственной Думой в целом большинством в сто шестьдесят пять голосов против ста тридцати девяти при восьми воздержавшихся и передан в редакционную комиссию.

Но тут то и начались «необычайные приключения» законопроекта о национальных куриях.

Всякий законопроект, прошедший через одну палату, поступал в другую, в данном случае – в Государственный Совет, куда он и был направлен 1 июня 1910 года после утверждения Государственной Думой его редакции. И тут то разорвалась бомба. «Рассудку вопреки, наперекор стихиям», Государственный Совет провалил законопроект, отклонив его 11 марта 1911 года.

Вот как это случилось.

* * *

Законопроект был провален оппозицией, соединившейся с частью правых. Каким образом могло случиться, что правительство Столыпина внесло в палаты законопроект, не обеспечив себе согласия Государственного Совета? Надо думать, что Столыпин рассуждал примерно так.

– Правительство Его Величества не может вносить важный законопроект, не отвечающий воззрениям Государя. Мы не Англия, где король царствует, но не управляет. Русский Царь не только царствует, но и управляет. Значит, закон о куриальном земстве был внесен в палаты с согласия Императора.

Поэтому Столыпину представлялось, что члены Государственного Совета по назначению, а их была половина, будут голосовать, по крайней мере, в своем большинстве за правительственный законопроект, выражающий волю Императора.

В чем же была ошибка Столыпина?

Ошибки не было. Но за время прохождения законопроекта в палатах появилось совершенно новое обстоятельство, а именно – отношение власти к этому законопроекту изменилось. Почему оно изменилось, будет видно из дальнейшего изложения. В этом и заключался кризис – слово, стоящее в начале этой главы.

Действительно, так и было. Отношение Государя изменилось. Таким образом, Столыпин неожиданно для себя оказался в конфликте с короной, проводя неугодный монарху закон.

Так поняли все. И прежде всего сам Столыпин, который немедленно подал в отставку. Прошение об отставке написал и мой отчим Д. И. Пихно, но он не успел подать его Государю. Разорвалась вторая бомба, и все объяснилось.

Оказалось, что два виднейших сановника Государственного Совета – В. Ф. Трепов и бывший министр внутренних дел П. Н. Дурново накануне голосования в Государственном Совете попросили в спешном порядке аудиенции у Государя. Они были немедленно приняты и высказали Царю в продолжительной беседе свою точку зрения.

Они заявили, что Столыпин ошибается, проводя закон о выборном земстве. Их, то есть Трепова и Дурново, посетила депутация с Волыни в лице двух помещиков, которые заявили:

– На Волыни никто выборного земства не хочет, и все это выдумали Пихно, Шульгин и Столыпин.

На это будто бы Государь сказал:

– Значит, меня еще раз обманули…

После этого Трепов и Дурново спросили:

– Как прикажете голосовать, Ваше Величество?

Царь ответил:

– Голосуйте по совести.

И с этим они были отпущены. На следующий день голосовали «по совести», то есть провалили столыпинский закон.

19. Граф Олизар

Первую роль в разыгравшейся политической заварушке, которую, однако, нельзя назвать бурей в стакане воды, сыграли поляки.

Следуя историческим традициям, поляки Государственного Совета ухватились за национальные курии для некоторых закулисных махинаций. Во главе всего этого стоял граф Олизар, член Государственного Совета по избранию. Он избран Волынью. В этом смысле он был очень удобен. Ведь именно из за Волыни и загорелся сыр бор первоначально. Волынцем был чигиринец Д. И. Пихно, поскольку он был землевладельцем на Волыни. От Волыни же был Шульгин, член Государственной Думы. Выгодно было, чтобы Волынь пошла на Волынь, – разделяй и властвуй!

Властвовать графу Олизару было тем легче, что он был умен и породист.

Польская аристократия издавна импонировала русской. Много русской знати было ополячено польской в свое время, что очень хорошо видно из книги «Ламент» («Плач»), вышедшей в начале XVII века.

Какая же причина была в том, что русские бояре, несомненные патриоты, передались на польский берег? Обычно приводят две причины: ловкость католического духовенства и политику польского правительства.

Но я думаю, что настоящая причина лежит глубже, и причина эта социальная. Раньше на Руси, прежде чем она подверглась сильному влиянию Польши, социальный строй был более мягкий, именно там не было строгого разграничения сословий, там было много так называемой «невольной челяди», то есть рабов, наверху же – магнаты, радцы, сановники, а между ними целая лестница всевозможных прав и обязанностей по отношению к государству. Все это были лично свободные люди, и движение по этой лестнице вверх и вниз было возможно и смягчало социальные отношения.

Но когда произошел союз с Польшей, тогда повеяло совершенно иным духом, тогда на Русь нашла польская социальная идея, состоявшая в следующем: наверху – невыносимо свободное шляхетство, а внизу – невыносимо бесправный народ. И вот этого искушения русское дворянство не выдержало. Оно еще долго оставалось русским и православным, но шляхетские замашки приобрело полностью, и когда разыгралась буря, тогда они оказались между молотом и наковальней, потому что, с одной стороны, казаки жгли их за то, что они паны, а, с другой – поляки не доверяли им, говоря, что они русские и поэтому должны сочувствовать казакам.

Когда Кисель, который был, конечно, настоящим шляхтичем, паном с головы до ног, но был русским, – когда его послали вести переговоры с Богданом Хмельницким, то он сказал Киселю:

«Пане воевода, кость то у тебя русская, да шляхетским мясом обросла».

Вот почему русское дворянство, видя неминуемую бурю, бросилось на польский берег и совершенно изменило своей родине и своей национальности.

Разумеется, это дела давно минувших дней, но и в начале двадцатого века в крови у нашего польского дворянства замечалась эта атавистическая наклонность, эта наклонность известной вражды, потому что ее не могло не быть.

* * *

Однако и в Государственном Совете, и даже у ступеней трона были такие баре, которых Гоголь называл маниловыми. Они произносили свои блаженненькие речи о том, что поляки обрусеют настолько, что перестанут быть поляками. Но я не только не верил в это, но считаю это ненужным совершенно и лишним. Об этом я открыто заявлял с кафедры Государственной Думы, а именно – что все опыты обрусения Царства Польского, если они были и будут, я лично осуждаю совершенно. Я считаю, что каждая нация имеет свой смысл, свое провиденциальное значение и ломать ее, калечить ее, по моему, и преступно, и глупо.

* * *

Что касается графа Олизара, то его деятельность в отмежевании поляков от русских была весьма активна. Она началась еще в эпоху первой Думы. Тогда, в июне 1906 года, на Волынь приехали члены первой Думы – поляки и член Государственного Совета граф Олизар собрал нас, с тем чтобы поговорить с нами, что же нам нужно делать. Со всех сторон шли поджоги крестьянами помещичьих поместий, опасность, казалось, неминуемо надвигалась с каждым днем.

И вот собрались землевладельцы решать, что им делать и как им быть. Там были разные предложения. Группа русских предлагала следующее: говорила, что нужно всеми силами поддержать русское правительство; говорила, что в такую тяжкую минуту она, по рождению и крови, не может бросить свое правительство на произвол судьбы, но от поляков группа русских этого не требовала. Она говорила им:

«Для вашей собственной безопасности вы сделаете услугу в данную минуту, если вы пошлете, например, телеграмму Государю Императору и поддержите в эту тяжкую минуту венценосца, эта ваша услуга не будет вам забыта и она не может быть вам забыта».

Этой нашей точки зрения поляки не разделили, но это не важно. Интересна точка зрения членов Думы – поляков, руководимых Олизаром. Она была вот такая: я отлично помню, что эти слова были сказаны графом Грохольским, издателем «Дзенник киевский», влиятельной киевской газеты. Он сказал следующее:

«Революцию ведут евреи, во главе евреев стоит Винавер, а единственное средство спасти наши гнезда, в которых мы сидим семьсот лет, это дать евреям равноправие».

Можно, конечно, быть за равноправие евреев по тем или другим причинам, но давать равноправие только для того, чтобы спасти свои имения, это, на наш взгляд, значило продавать русский народ, что мы и высказали полякам.

* * *

Когда наступили выборы во вторую Государственную Думу, поляки собрались на съезд под председательством графа Олизара и на этом съезде постановили по всему краю учредить специальные польские выборные комитеты, вести выборы исключительно в польском духе и относительно союза землевладельцев постановили, что, если бы он вздумал заняться выборами, немедленно полякам из него выходить, так как выборы – это есть чисто польское дело.

Там же, на этом съезде, была принята избирательная платформа, предложенная тем же графом Олизаром. В этой платформе говорится о том, как соединиться с коло от Польши, и о других специально польских вещах, но ни слова там нет о том русском народе, который эти поляки хотели представлять.

Все это до такой степени озлобило тогда нас, всех русских, что мы собрались на свой съезд, русский, и постановили дать полякам урок, о чем я уже рассказывал вначале.

* * *

Но все же, несмотря на вышесказанное, русская знать продолжала льнуть к польской знати, оправдывая изречение: «Similia simililus» («Похожее к похожим»). Аристократия разных народов легко находила общий язык. В этом ее сила и слабость. И как бы там ни было раньше, в Государственном Совете поляки были влиятельны, более влиятельны, чем в Государственной Думе.