Похожие публикации

График аттестации в так северо-Западного управления Ростехнадзора на территории Вологодской области
Документ
торгового комплекса 3 7 Гришина Светлана Анатольевна БУЗ ВО Череповецкая городская больница № 8 Жуков Константин Олимпиевич ОАО Вологодская механизиро...полностью>>

Необходимо внести изменения в проекты производственных программ, дополнив их соответствующим разделом применительно к видам деятельности и представить в рст пермского края до 20. 10. 2014
Документ
26 августа 2014 г. вступили в силу Порядок и Правила определения плановых значений и фактических значений показателей надежности, качества, энергетиче...полностью>>

Профессиональный конкурс работников образования всероссийский интернет конкурс (4)
Конкурс
При выполнении этой части в бланке ответов №1 под номером выполняемого Вами задания (А1- А30) поставьте знак «х» в клеточке, номер которого соответств...полностью>>

Конкурс инновационных социотехнических проектов и проектов в сфере инженерии и архитектуры вуз
Конкурс
Современные научные исследования, формируя инновационные технологии, активно внедряются в производственные процессы и становятся фактором, меняющим на...полностью>>



Василий Витальевич Шульгин Последний очевидец Василий Шульгин последний очевидец

– Боюсь, что вы правы!

– Да с. И вы это сами знаете. Чтобы быть писателем, надо отыграть революцию. А чтобы отыграть революцию, надо иметь большинство.

– Где? В земстве?

– В земстве – тоже. Но прежде всего в Государственной Думе и в Государственном Совете. Но этого мало. Надо иметь большинство в так называемом народе, в интеллигенции, в особенности среди профессоров и учителей, среди учащейся молодежи, на заводах, среди инженеров, мастеров и рабочих и, главное, в деревне, среди мужиков. Это уже сделано на Западе, а у нас к этому стремится Столыпин. Если это ему удастся, то есть если большинство мужиков он сделает маленькими помещиками, то крупные помещики, вроде вас, могут безмятежно писать исторический роман из жизни шестнадцатого века, под заглавием «Приключения князя Воронецкого».

* * *

Незадачливый помещик Сенкевич, которому не под силу было и собственное имение, был, конечно, прав. Мне не удалось отбиться до конца дней своих от проклятой политики, которую я ненавидел всею душой.

И даже сейчас, когда я пишу эти строки, я делаю политику, вместо того чтобы дописывать недописанный исторический роман. Покоя мне нет. И нет никому во всем мире! Революция не была отыграна; она разразилась, она победила, она утвердилась! И что же, стало спокойно? Кой черт!

Люди всего мира не спят ночи, дрожа за завтрашний день.

Блеснет заутра луч денницы,

И заиграет яркий день;

А я, быть может, я гробницы

Сойду в таинственную сень…

Заутра может разыграться война, и миллионы, если не миллиарды, умрут. Какой тут покой! Покой вкушает мой покойный друг, Ефим Арсеньевич. Он бродит где нибудь в Елисейских полях, глядя в безмятежное зеркало тихих озер, отражающих строгость кипарисов, грезит:

«Да, дорогой Василий Витальевич. Пока вы не устроили «мира во всем мире», не суждено вам дописывать приключения Воронецкого. Ведь именно об этом, то есть о всеобщем мире, мечтал Воронецкий еще в шестнадцатом веке. Мечта ему не удалась, и он сейчас ходит вместе со мной в Елисейских полях. Так будет и с вами. Пишите же ваши воспоминания о Государственной Думе согласно договору и помирайте. Жду вас здесь!»

* * *

Вернемся еще раз к Дверницкому. Он некоторое время благоденствовал, то есть «приказывал» на Волыни. Я почти забыл о нем. Другие, более сильные и горестные, впечатления вытеснили то, что раньше волновало.

В 1911 году был убит Столыпин и похоронен в Киеве, в лавре. Там и сейчас стоит величественный крест черного мрамора. В 1913 году умер мой отчим, в Киеве же, но похоронен на Волыни. Склеп, где покоится его прах, существует, но в большом небрежении, и я до сих пор не имел возможности привести дорогую мне могилу в порядок. Да будет мне стыдно.

* * *

Но был некто, кто не забыл вероломства Дверницкого. Это был Гербель Сергей Николаевич. По обязанностям службы он следил за председателем земской волынской управы. В 1913 или 1914 году, не помню, В. Е. Дверницкий был привлечен к судебной ответственности за какое то неблаговидное деяние по службе.

* * *

Чем это кончилось, я не знаю. Разразилась первая мировая война и похоронила всю суету сует. Пред лицом смерти что значили наши раздоры? Польский гонор Дверницкого, сатанинская гордость какого то Шульгина. Буря в стакане воды – их борьба за власть на Волыни, на той Волыни, в которую уже вторгся их общий враг.

Я поступил в полк и был ранен под Перемышлем – Пшемыслом, древнем граде русско польском, превращенном австрийцами в крепость. По излечении поступил в Красный Крест, где снова изучал польский гонор, но уже на других поляках, не на Дверницком. А что сталось с ним? Я этого никогда не узнал. Быть может, его убила польская пуля. Ведь поляков было достаточно в немецких войсках. Или же ему удалось добраться до Варшавы и там найти приют как потомку польского мятежного генерала. А может быть, с ним покончила Овручская отечественная ЧК как с местным помещиком. Я никогда больше о нем не слыхал.

* * *

Он прошел через мою жизнь, по видимому, только для того, чтобы я узнал некоторые свойства душ человеческих. Досконально я изучил польский гонор. Но по пути познал в некоторой мере и самого себя, по совету Сократа. Кроме того, я наблюдал основательность Гербеля, бюрократа старой школы, низость некоторых высоких сановников. Я узнал еще, почему чигиринцы не считают себя людьми. И наконец, я прослушал оперу Глинки «Жизнь за Царя» в исполнении не Шаляпина, а Столыпина.

21. Нажим

…Словом, Петербург был взволнован и трепетно ждал: чем же все это разразится?

И разразилось…

* * *

Я вообще ложился поздно, а в эти дни и подавно. Заботливый Назар принес мне утренний чай и разбудил меня. Когда я завтракал в постели, ко мне вошел Дмитрий Иванович. Он был в халате, но с газетой в руках, и, входя, сказал: «А и тяжелая рука у Петра Аркадьевича!»

В его голосе было одновременно и одобрение, и осуждение. Я понял. Столыпин победил, остался, но…

Но сделано это было в такой форме, как он, Дмитрий Иванович, оскорбленный не меньше Петра Аркадьевича, не сделал бы.

Что же случилось?

Случилось вот что. Государственный Совет и Государственная Дума были распущены на три дня. Когда в субботу 12 марта 1911 года депутаты Государственной Думы собрались в Таврическом дворце, председатель А. И. Гучков, открыв в одиннадцать часов четырнадцать минут очередное заседание, объявил:

– Прошу выслушать именной высочайший указ Правительствующему Сенату: «На основании статьи 99 Основных государственных законов повелеваем: занятия Государственной Думы прервать 12 сего марта, назначив сроком их возобновления 15 марта 1911 года.

Правительствующий Сенат не оставит учинить к исполнению сего надлежащее распоряжение.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано: Николай.

11 марта 1911 года в Царском Селе.

Скрепил председатель Совета Министров, статс секретарь Столыпин».

Следующее заседание состоится во вторник 15 сего марта в одиннадцать часов утра, – сказал председатель. – Объявляю заседание Государственной Думы закрытым.

И все разошлись…

А 14 марта 1911 года высочайшим указом, скрепленным Столыпиным, закон о земских учреждениях в западных губерниях был проведен по статье 87 й Основных законов.

Еще в день подписания Императором указа о роспуске Думы было вынесено высочайшее повеление об увольнении Трепова и Дурново в заграничный отпуск до 1 января 1912 года за агитацию и резкую оппозицию в Государственном Совете законопроекту Столыпина.

* * *

– Для поправления здоровья? – спросил я отчима.

– Да, для поправления здоровья.

– Значит, здоровье этих двух сановником расстроилось?

– Расстроилось.

– В чем это выразилось?

– В том, что они явились к своему монарху и говорили такое, что Царь сделал вывод: «Значит, меня еще раз обманули»!

Из этого следует, что они, эти члены Государственного Совета, как говорится, «на голову заболели». Когда Царь это понял, он послал их за границу лечиться, – авось отойдут.

Это высочайшее внимание к здоровью В. Ф. Трепова и П. Н. Дурново, конечно, было жестом, удовлетворившим Столыпина. Что он «обманул царя» – это, оказывается, сказали двое полубезумных старичков. Обвинения, произнесенные сумасшедшими, ничего не стоят. Однако один из них, В. Ф. Трепов, не подчинился высочайшему повелению и подал прошение об отставке. 29 апреля 1911 года его отстранили от службы, после чего он занялся частной деятельностью.

Итак, закон о куриальном земстве был проведен по 87 й статье Основных законов, для чего палаты и были распущены на три дня. По истечении этого срока они возобновили свою работу.

Всякий проведенный по 87 й статье закон правительство было обязано внести на рассмотрение палат в течение месяца. Но в данном случае получилось иначе.

В то самое роковое число, 11 марта, когда Государственный Совет отклонил закон о земстве и в Царском Селе был подписан высочайший указ о роспуске в связи с этим обеих палат, в Государственной Думе перед закрытием, в шесть часов вечера семьдесят восьмого заседания, председательствующий – князь В. М. Волконский – объявил:

– Позвольте доложить, что поступило законодательное предложение, за огромным числом подписей, – я затрудняюсь сосчитать, около полутораста… (П. Н. Крупенский, с места: «Двести подписей!») о применении положения о земских учреждениях к губерниям Витебской, Волынской. Киевской, Минской, Могилевской и Подольской. Угодно Государственной Думе передать это законодательное предложение в Комиссию о местном самоуправлении для рассмотрения по вопросу о желательности?

После проведенной баллотировки, под аплодисменты справа и в центре предложение председательствующего было принято.

Таким образом, Государственная Дума снова приступила к рассмотрению уже принятого ею закона еще до того, как он был проведен по 87 й статье.

Но тут было сказано много горьких слов.

Это произошло уже в первом вечернем заседании Думы после возобновления ее работы, то есть 15 марта 1911 года, когда большинством были приняты четыре запроса Столыпину – «четыре столба или кита», как я тогда выразился, от партий: октябристов, «Народной свободы», прогрессистов и социал демократов – о незакономерности издания высочайших указов 11 и 14 марта о перерыве заседаний законодательных учреждений и введении на основании статьи 87 й земства в шести западных губерниях.

Даже октябристам не понравился «нажим на закон». Верными Столыпину в беде оказались только часть правых и мы, «русские националисты».

Я защищал Столыпина как мог, не за страх – за совесть. Однако защищал слабо, то есть имел плохой резонанс. В заключение своей речи я сказал:

– Здесь велась продолжительная атака на П. А. Столыпина. Я не призван защищать его и вам поставлю только один вопрос.

Этот человек взял на себя большую тяжесть: на нем висит роспуск первой Думы, на нем роспуск второй Думы, на нем закон 3 июня, на нем закон 9 ноября, на нем начатая борьба, тяжелая борьба, с беспорядками в высшей школе. Человек перегружен… (Смех слева.) …Может быть, толкнуть его можно, может быть, вы его толкнете, может быть, он упадет. Но вы мне ответьте: кто подымет тяжесть?

Аплодисменты раздались только на скамьях националистов. Правые молчали. Но среди других мои слова вызвали бурную реакцию.

Наиболее резко критиковал меня армянин, депутат от области Войска Донского, врач и юрист, присяжный поверенный, кадет Моисей Сергеевич Аджемов.

– Господа, – сказал он, – вот выступает модная ныне группа, которая как бы заявляется группой правительственной. Выступает новоявленный ее лидер, депутат Шульгин, и что же мы слышим? Депутат Шульгин сказал нам: главное, что здесь было сказано, это то, что все было направлено против П. А. Столыпина. Он, по словам депутата Шульгина, перегружен. Он перегружен, говорит депутат Шульгин, роспуском двух Дум, он перегружен законом 3 июня, который есть акт государственного переворота, он перегружен актом 9 ноября, который, по видимому, и с точки зрения депутата Шульгина, был незаконно проведен по статье 87 й, раз он его ставит на одну доску с законом 3 июня, он перегружен, наконец, сегодняшним днем, и мы надеемся, что этот груз будет такой, который понесет его ко дну.

Эти пророческие слова, покрытые рукоплесканиями слева, были произнесены с кафедры Государственной Думы за пять с половиной месяцев до смерти Петра Аркадьевича. А дальше М. С. Аджемов продолжал так:

– Мы не можем закрывать глаза на то, что за кулисами этих стен происходили события, отклики которых доходили и до нас. Вы помните, что дело началось с подачи прошения об отставке. Эта отставка испрашивалась немедленно после отвержения Государственным Советом законопроекта о введении земства в шести западных губерниях, – и что же? Мы знаем о больших колебаниях, носились слухи, шли разговоры, – падали одни, возвышались другие, – и что же? В самый последний момент мы узнаем, что Столыпин остается, но он остается ценой той компенсации, которую ему дадут.

Господа правые, что же вы молчите, – вы, которые всегда бряцаете своим монархизмом? Что же вы не придете и не скажете, что пред глазами всей России колеблются этим человеком те принципы, которые вы защищаете, бессилие которых этой компенсацией было в полной мере подчеркнуто. Нельзя простирать свое угодничество до предела забвения своих принципов.

Немало упреков по моему адресу высказал также представитель фракции прогрессистов, служивший чиновником особых поручений при варшавском губернаторе Гурко и министре внутренних дел Плеве, гласный Саратовской городской думы и саратовского уездного земства граф Алексей Алексеевич Уваров.

– …Я считаю, – сказал он, – что так как правительство тут отсутствует, то господин Шульгин является в данное время правительственным оратором… Я должен сказать Шульгину: я был лично всегда против закона о западном земстве.

В том виде, как его вносили нам здесь господа Балашов и Чихачев, но, когда депутат Шульгин нам говорит здесь, что вы должны нам верить, что нам с нашей колокольни хорошо известно, насколько земство в той форме, в какой оно предложено здесь Балашовым и Чихачевым, хорошо и будет там полезно, то у нас – по крайней мере, у меня лично – является одно коренное сомнение: почему нам обязательно, закрыв глаза, следует верить депутатам Балашову и Чихачеву, а нельзя верить членам Государственного Совета Балашову же и Чихачеву, которые высказывались против курий? (Смех и рукоплескания слева.) Я, господа, думаю, что если уж обсуждать с этой точки зрения знания местных условий, то, конечно, житейский опыт должен убеждать нас, напротив, в том, что мы совершенно правильно возражали и теперь продолжаем возражать против курий в западном земстве. И поэтому на каждое компетентное мнение депутатов Чихачева и Балашова я скажу: подумайте, столкуйтесь прежде всего с вашими собственными отцами, а потом являйтесь к нам с вашими убеждениями. (Смех и рукоплескания слева.)

Но я думаю, господа, что вам (обращаясь вправо) до западного земства совершенно нет никакого дела и до статьи 87 й нет никакого дела, вы просто бессловесно, слепо преданы тому лицу, которое имеет власть.

В этом отношении я вам напомню следующее: в начале прошлого столетия был граф Аракчеев, у него на девизе было написано: «Без лести предан». Да, без лести предан он был Александру I, а вы, господа, преданы П. А. Столыпину, это так, но слова «без лести» вы не можете написать на вашем девизе.

Тем, которые знают историю, я напомню… один эпизод из жизни Миниха и Бирона. Когда Миних сам был сослан в Сибирь и ехал в Пелым, он в Казани встретил одного из своих прежних сосланных – Бирона. Они даже, кажется на казанском мосту раскланялись. Не случится ли то же самое когда либо и со Столыпиным и с Дурново? (Смех слева.)

Поэтому тем лицам, которые были терпимы во времена Анны Иоанновны, – тем лицам, которые тогда, быть может, играли правительственную роль, теперь не место здесь. И нам остается только сказать им то же самое, что говорил представитель нашей фракции: в отставку! (Рукоплескания слева.)

…В данное время, если вы будете поддерживать Столыпина, то вы сами себя уничтожите. Зачем вы тут сидите, никому не нужные? Оставьте одни манекены, которые на все, что им будет говорить Столыпин, будут говорить: да.

Но наибольшее впечатление на этом заседании Думы произвела речь В. М. Пуришкевича. Несомненно, что в истории России не забудется имя этого заблуждавшегося и мятущегося, страстного политического деятеля последних бурных и трагических годов крушения империи. А эта его речь показывает, насколько потрясены были устои шатающейся власти актом 14 марта 1911 года.

Кроме того, она объясняет психологически, почему Пуришкевич, будучи ярым монархистом, пошел все же на убийство Распутина, которого боготворила царская семья.

Пуришкевичу бурно аплодировали слева, но это его не смутило и не остановило. Выступление его было настолько неожиданно, что даже старообрядец, крестьянин села Мельница, депутат от Витебской губернии Ю. К. Ермолаев недоуменно сказал:

– Когда взошел на трибуну господин Пуришкевич, я не знал, кто это говорит: говорит ли это Пуришкевич или это говорит Гегечкори. Мне кажется, что здесь просто смешение языков!

Привожу наиболее характерные места из речи Пуришкевича, как документа, отражающего смятение и потрясение умов кризисом власти:

– Господа народные представители. Я буду краток, ибо нахожу, что тот момент, который мы переживаем сейчас, настолько серьезен и так тяжело отзывается на русской общественной жизни, что обилием слов его не опишешь.

Я говорю не от фракции правых, и вся ответственность за то, что я намереваюсь здесь сказать, лежит на мне; я сам могу быть фракцией, и, как таковая, я от себя и говорю. (Смех, голоса слева: «Браво!») Господа, я был страстным противником закона о проведении земских учреждений в тех губерниях, в которых он вводится ныне…

…Помимо закона, данного Государем, о котором мы рассуждать не можем, есть действия председателя Совета Министров, и об этих действиях я и хочу говорить, ибо в данный момент только холоп может молчать после того, что сделано в отношении нас и, в частности, скажу я, как член этой палаты, и меня. Председатель Совета Министров низринул авторитет и значение Государственного Совета.

…Председатель Совета Министров П. А. Столыпин, уязвленный в тот момент, когда он говорил о законе введения земских учреждений без успеха, решил свести личные счеты с членами Государственного Совета по назначению. Пользуясь своим влиянием, он исказил дух и смысл их речей и позволил себе нанести этим самым косвенный удар Государственному Совету, дискредитируя на многие годы значение этого высокого, авторитетного учреждения в пределах империи.