Похожие публикации

Закон Ома для участка цепи (1)
Документ
в) рассчитайте погрешность косвенных измерений и, сравнив значение удельного сопротивления материала с табличными данными, определите материал проволо...полностью>>

Правовое заключение на проекты постановлений администрации города Ульяновска «О городском конкурсе «Лучшее территориальное общественное самоуправление по организации спортивной работы с детьми»
Конкурс
на проекты постановлений администрации города Ульяновска «О городском конкурсе «Лучшее территориальное общественное самоуправление по организации спор...полностью>>

Приказ № от 2011г. Положение о портфолио индивидуальных достижений педагогических и руководящих работников
Документ
1.2. Положение определяет порядок оценки результативности деятельности и уровня профессиональной компетентности индивидуальных достижений педагогическ...полностью>>

Список интернет-сайтов для учителей (1)
Документ
unibel.by/ Республиканский центр гигиены, эпидемиологии и общественного здоровья http: www.rcheph.by/ Национальная академия наук Беларуси http: nasb....полностью>>



Василий Витальевич Шульгин Последний очевидец Василий Шульгин последний очевидец

Лена

(Сон и явь)

Мой младший брат, Дмитрий Дмитриевич Пихно, стал женихом Маруси Меркуловой, чья мать была урожденная княгиня Урусова, а бабушка – княгиня Кекухтова. Обе эти фамилии из татарской знати. Варвара Валерьевна вместе со своими детьми жила на даче. Брат пригласил меня познакомиться с этой семьей. Я приехал.

Семья была довольно оригинальная. Варвара Валерьевна, совершенно беспомощная, но хорошо воспитанная, и дети, совершенно невоспитанные и ее не слушавшие… Она, постоянно воздевая руки к небу, говорила по французски.

Я вошел, поздоровался с нею. Брат привел Марусю. Она подала мне руку и убежала. Затем появилась Лена, младшая. Вошла, подошла ко мне, посмотрела нахально в глаза, руки не подала и убежала. Варвара Валерьевна беспомощно сказала мне: «Mon diex! Mon diex! Vus zoyez (bu bou)…»

Я провел несколько часов у них, затем нужно было идти на станцию, довольно далеко через лес. Брат пошел меня провожать, Маруся соизволила идти с нами. Откуда то выскочила Лена и, не говоря ни слова, пошла с нами.

Итак, мы пошли вчетвером. Когда мы прошли лес, стемнело. Мы подошли к железнодорожной насыпи, и, когда взобрались на рельсы, побежал какой то свет: это шел поезд. Пришлось поспешно уходить с насыпи, что удалось, но при этом Лена упала и повредила себе ногу. Я взял ее под руку и повел, она слегка прихрамывала. Мы пришли на станцию. Я сел в поезд и уехал в Киев.

Вот весь мой тогдашний контакт с Леной. Но в эту же ночь мне приснился сон, будто бы я иду вроде как бы в какой то пустыне. Луна за тучами, видно, но свет без теней. Я иду совершенно один, и не зная, зачем я иду. Вдруг я вижу вдалеке какие то огни. Я пошел на них. И через некоторое время услышал каку то диковатую музыку, вроде как бы восточную…

Когда я стал приближаться к огням, музыка стихла. Одновременно я увидел одноэтажное длинное здание, как будто бы какой то барак, где окон не было, но по узким концам горели фонари. Подошел к одному из узких концов, вошел. Передо мной оказался длинный коридор, вроде пульмановских вагонов, достаточно освещенный. Я увидел длинный ряд каких то отделений вроде купе. В них не было дверей, а входы закрывались коврами. В коридоре никого не было, спросить некого. Но я уже твердо знал, что ищу Лену. Я приподнял ковер первого отделения. И увидел низкое ложе, а на нем женщину в восточном наряде… нечто вроде одалиски… Она стояла на коленях на этом ложе, разукрашенная бусами… Я понял. Это был восточный публичный дом, хотя никакой «публики» не было. Я опустил ковер первого отделения и поднял ковер второго отделения. Там было то же самое: одалиска, которая уставилась на меня своими красивыми восточными глазами. Но это не была Лена, а я знал точно, что ищу Лену… Опять опустил ковер второго отделения, поднял ковер третьего отделения. И так дошел до конца. Все было одно и то же, и Лены не было.

Я открыл последнее отделение. Я увидел последнюю одалиску. Но она закричала раздирающим голосом:

– Вася! – и обвила руками мою шею.

Голые руки у нее были загорелые, как у цыганки, и на них золотые браслеты.

…И все исчезло, то есть я проснулся. Проснулся, подивился этому сну. Ведь несколько часов тому назад я видел и даже вел под руку четырнадцатилетнюю девочку, правда, дерзкую, но одетую, ни в коем случае не одалиску. Подивился – и заснул. Однако твердо запомнил этот яркий сон.

* * *

Это было, то есть снилось мне, в нашем киевском особнячке, в моей комнате…

Когда же это могло быть? Я уже, кажется, кончил университет, брат младше меня на пять лет, ему было девятнадцать. Девятнадцать лет ему когда было – когда мне было сколько? – двадцать четыре. Тысяча девятьсот второй год!

В тысяча девятьсот втором году, скажем.

Нет, это не было в девятьсот втором, в девятьсот втором я уже отбывал воинскую повинность. Значит, в тысяча девятьсот первом…

Прошло много лет. Примерно девятнадцать… Значит, был тысяча девятьсот двадцатый год, лето. Я был в Севастополе. Тогда в Севастополе была большая жилищная теснота, и мне дали место на корабле «Рион», двенадцать тысяч тонн… Он стоял в одной из бухт Севастополя на якорях. Чтобы попасть на него, надо было вызвать плот. Поэтому я подходил обыкновенно ночью и кричал в темноту:

– На «Рионе»!

Отвечали:

– Есть на «Рионе!»

– Подайте плот!

Ответ:

– Есть подать плот!

И начинала дребезжать цепь и плескать вода. Затем Рион… то есть плот… отправлялся обратно, к трапу на корабле. Я кричал с плота:

– Мичман Шульгин.

Ответ:

– Всходите!

Я подымался по трапу, дежурный офицер разрешал мне отыскивать свою кабину. Я шел через деки и всякие спардеки и по лесенке опускался в полный мрак и затем, считая ступеньки, попадал в свой коридор. Там, считая ручки кабин, в полной темноте находил свою кабину. На столике находил свечу, вставленную в бутылку, зажигал ее и при свете убеждался, что крысы съели мой хлеб начисто. Потом ложился на койку, где когда то был бархат, а теперь грязный матрац. Тушил свет и засыпал, не обращая внимания на то, что крысы бегают по мне.

А они…

Но спал я все таки чутко. И проснулся оттого, что услышал: кто то трогает ручки дверей. Этот «кто то» приближается, и я слышу женский голос. Она неуклонно подходит ближе, трогая дверные ручки, и я слышу, как она говорит:

– Василий Витальевич Шульгин?

Тут я вскочил и зажег свечу. И стоял на коленях на моем ложе. Дверь раскрылась, и вдруг женщина бросилась мне на шею с криком:

– Вася! – и охватила мою шею голыми коричневыми руками.

И на это темной коже блеснули золотые браслеты.

Это была Лена.

* * *

Она рыдала:

– Я приехала… из Одессы… мне сказали, что вы тут…

Я спросил ее:

– А Филя?

А кто такой Филя? Ее муж, а мой племянник.

Она зарыдала сильнее:

– Схватили… сидит…

Утешая ее, я сказал ей следующее:

– Я упросил Врангеля телеграфировать по беспроволочному телеграфу в Одессу – с предложением: «В Севастополе сидит видный большевик. Предлагаем мену на Могилевского». Телеграмма была получена, так как дали так называемую «расписку»… Но не ответили. Поэтому я собираюсь с Тендры (с острова Тендра, куда я поплыву через несколько дней) попытаться вернуться в Одессу, собрать человек двадцать, напасть на ЧК и освободить Филю.

План, конечно, был фантастический, но она успокоилась. Рыдала еще, но наконец заснула у меня в объятиях, прижавшись, как к единственному существу, который подал ей какую то надежду.

Утром она проснулась и ушла, как пришла.

Я действительно попал на Тендру и пытался пробраться в Одессу. Но попал в яростный норд ост, который швырнул меня на румынский берег. И с этого началось мое принудительное эмигрантство…

С Леной я увиделся снова уже в 1926 году, в Польше. Она приняла католичество и вышла замуж за поляка, который был ее давнишним поклонником…

Мой племянник Филипп погиб…

Наши севастопольские идиоты перед эвакуацией Севастополя расстреляли большевика, которого я предполагал поменять на Филиппа…

(Они должны были его вывезти… И расстреляли моего племянника…)

* * *

Вся эта трагическая история – это фон для моей мысли. Я хотел рассказать, как сон, который я видел в Киеве и запомнил, сбылся через девятнадцать лет…

Это, несомненно, сбывшийся сон, его нельзя не узнать. Однако обстановка как будто совершенно другая.

Во сне – длинный коридор публичного дома, где я ищу Лену. Наяву – длинный коридор корабля, где Лена ищет меня.

Однако раздирающий крик: «Вася!» в публичном доме такой же, как в трюме корабля «Рион»… И голые загорелые руки с золотыми браслетами те же в публичном доме… те же, что в каюте корабля «Рион»…

Вот и все.

Вывод: сон о публичном доме является вещим, ибо он сбылся в трюме корабля «Рион».

28 августа 1971 года

P. S . Лена стала кокаинисткой. Она вышла замуж за поляка, который был другом когда то моего Филиппа и ее поклонником…

Ф. М. (из книги «1920») – Филипп Могилевский, талантливый скульптор, но не кончил академию… Он и брат мой женились на двух сестрах из этой совершенно выродившейся семьи… Они были очень красивые, но такие…

(Выродившиеся?..)

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Опыт Столыпина

Что характерно для Государственной Думы третьего созыва? Вот что: большинство, занимавшее центральное положение, принуждено было бороться с левыми и правыми.

Бороться за что?

За мирную Эволюцию.

– Вперед, на легком тормозе, – говорил Петр Аркадьевич Столыпин.

Этот лозунг не подходил ни левым, ни правым.

* * *

Сначала о левых.

Почему они не хотели мирной Эволюции?

Потому, что хотели Революции, причем в этом смысле не признавали никаких тормозов.

Наоборот, они хотели все разрушить немедленно. Огнем и мечом! Под мечом разумелись вооруженные восстания, огонь же понимался буквально. Они стали жечь помещичьи усадьбы, немногочисленные культурные центры в России. Каков характер был этих поджогов, явствует из того, что графиня Софья Андреевна Толстая наняла диких осетин, чтобы охранять Ясную Поляну. Говорят, она ограничилась одним осетином. И что же, он охранил дом, где писался роман «Война и мир»? Охранил. Как же это могло случиться? А как случилось, что другой полуосетин властвовал над целой Россией? Имя ему Джугашвили, иначе Иосиф Виссарионович Сталин.

Профессор Герценштейн, себе на беду, с кафедры Государственной Думы назвал эти роковые поджоги «иллюминациями». За это слово его убили. Кто? Это осталось неизвестным, но можно предположить, что убийцей был один из пострадавших от иллюминации, некий неведомый Дубровский.

… Итак, все кончено. Судьбой неумолимой

Я осужден быть сиротой.

Еще вчера имел я хлеб и кров родимый,

А завтра встречусь с нищетой.

Покинув вас, священные могилы,

Мой дом и память детских лет,

Пойду, бездомный и унылый,

Путем лишения и бед.

Это – «Дубровский», опера Направника.

Когда эта опера шла в Императорских театрах, слушатели дружно рукоплескали Собинову, исполнявшему вышеприведенную арию. И никто не подумал тогда о том, что стало ясно через несколько лет, а именно: часть бывших в театре состояла из жертв грядущих иллюминаций; другая часть – из тех, кто оным иллюминациям, когда они совершились, рукоплескали.

* * *

Итак, они, революционеры, не признавали никаких тормозов. Мало того, они совершали подвиги самопожертвования, продиктованные фанатизмом.

Четверо молодых людей, переодевшись в форму одного из гвардейских полков, явились на прием к Столыпину. Охрана далась в обман. Мнимые гвардейцы пронесли в своих касках бомбы, и дом взлетел в воздух. При этом, надо думать, погибли и четверо террористов вместе с другими людьми, находившимися в доме, числом в сорок.

Дочь Столыпина была тяжело ранена. Когда девочка пришла в себя после глубокого обморока, она спросила:

– Что это? Сон?

Да, для нее это был сон, и сон счастливый: ее отец, пощаженный на этот раз судьбой, вышел из под развалин невредимым. Он еще не совершил ему предназначенного, и ангел жизни закрыл его от ангела смерти.

Но в высоком человеке, вышедшем из дымившегося хаоса, как некое белое привидение, сначала не узнали, кто он. С головы до ног он был покрыт неким саваном, как воскресший Лазарь. Но этот плащ, что его покрыл, был не саван, а густой слой известковой пыли.

Ему подали умыться, причем воду принесли прямо из Невы; на берегу ее, на Аптекарском острове, стоял погибший дом. И тут произошло нечто символическое. Сбежавшаяся толпа кричала:

– Врача, врача!

– Я – врач! – отозвался один господин, проезжавший на извозчике.

Поспешив к белому привидению, врач приказал:

– Прежде всего умойтесь!

И когда высокий человек смыл белую пыль с лица, врач подал ему полотенце. И тут они узнали друг друга. Врач понял, что перед ним – глава правительства, а Столыпин разглядел, что врач – доктор Дубровин, председатель «Союза русского народа».

Эволюции не хотели ни слева ни справа. Дубровин был противником Столыпина справа. Левые ответили на Эволюцию бомбами и восстаниями, а правые – ядовитыми стрелами, направленными против лозунга:

– Вперед, на легком тормозе!

Им бы хотелось его подменить формулой:

– Назад, без всяких тормозов!

Этим объясняются слова Столыпина, сказанные Дубровину, когда прогрессивно настроенный премьер узнал главу реакционеров. Вот эти слова:

– А все же им не удастся сорвать реформы!

Это утверждение, надо думать, произнесено было полным голосом, покрывшим рев пожара. Его услышали, и оно побежало по столице.

* * *

Столыпин уцелел, но революционеры продолжали свою деятельность. По счету Пуришкевича, за годы первой революции они убили и искалечили двадцать тысяч человек. На террор снизу Столыпин ответил террором сверху. Тут счет скромнее. Сами революционеры утверждали, что по приговорам военно полевых судов было расстреляно две с половиной тысячи бомбометателей и иных насильников.

Печальные цифры… Но все относительно. Если сравнить с разгулом смертной казни со времени учреждения ЧК, то дореволюционные цифры покажутся детскими упражнениями недоучившихся палачей.

* * *

Ф. И. Родичев, кадет, взобравшись однажды на кафедру Государственной Думы в несколько возбужденном состоянии, произнес:

– Некогда при Муравьеве, расправлявшемся с польскими повстанцами, говорили «муравьевский воротник». В наши времена надо выражаться «столыпинский галстух».

Оскорбленный премьер вызвал депутата на дуэль. Родичев извинился, и тем дело кончилось.

Конечно, Федор Измайлович не испугался дуэли. Он был мужественным человеком. Я думаю, что ему просто стало стыдно, но не в этом дело.

Спокойный наблюдатель течения времен и событий мог бы теперь сказать примерно нижеследующее:

– Галстух необходимо носить. Галстух есть символ европейского платья. Европа, конечно, далеко не безгрешна, но все же она ведет себя в некоторых случаях много приличнее Азии. Замечено, что когда премьер снимает галстух, он становится… Сталиным, который, как известно, галстуха не носил. Другими словами, властители без галстуха неизмеримо жесточе. Когда советские правители вновь обрели галстух, они вернулись примерно к столыпинским цифрам. Если посчитать число расстрелянных во время восстания в Венгрии, «беспорядков» в Польше, Чехии, в Восточной Германии, а также во время усмирений, о которых не принято говорить, то число приговоренных министрами, вновь носившими галстух, приблизится, мне кажется, к муравьевскому «воротнику» и столыпинскому «галстуху».

* * *

Столыпин погиб, как говорили, на десятом атентате.

Кроме покушения на Аптекарском острове я могу рассказать о происшествии на Петербургском аэродроме.

В это время авиация переживала еще детские болезни. Летать было небезопасно, летчики считались смелыми людьми. Столыпин приехал на аэродром проверить успехи авиации. К нему тотчас же подошел молодой офицер.

– Ваше высокопревосходительство, не угодно ли вам прокатиться на моем аппарате?

Столыпин не успел ответить, его отозвали в сторону по «безотлагательному делу».

– Ваше высокопревосходительство, ни в коем случае не соглашайтесь. У нас есть определенные сведения об этом офицере. Вам грозит великая опасность.

Выслушав предупреждение, Столыпин вернулся к ожидавшему его офицеру. Пристально и долго посмотрел ему в глаза и сказал:

– Летим…

Они полетели, вдвоем. Тысячи глаз с тревогой следили за этим полетом. Но аппарат, сделав несколько кругов, благополучно спустился на аэродром.

Все сошло хорошо. Но через три дня офицер, прокативший Столыпина, снова летая над аэродромом, без всякой причины выбросился из аппарата. Его хоронили с красными лентами и с пением:

Вы жертвою пали в борьбе роковой…

Потому что он был тайным революционером. Ему было поручено убить Столыпина, у него не хватило на это духа. Но под градом упреков со стороны своих товарищей террористов он покончил с собой.

* * *

К чему же стремились все эти люди, убивавшие и умиравшие?

К Революции. Их средством был террор. Они хотели запугать власть. Они были убеждены, что дрогнувшую власть они свергнут. Так и случилось. Родзянко сказал в первый день Февральской революции:

– Наши министры разбежались так, что с собаками их не сыщешь!

Но пока был жив Столыпин, власть не дрожала.

* * *

Человек этот был воистину бесстрашен. В Саратове он был губернатором, и произошли народные волнения. Ему доложили, что на какой то площади собралась кому то угрожающая толпа. Он поехал туда, и без всякой охраны. Подъехав, вышел из экипажа к бунтующему сборищу. От плотной массы толпы отделилось несколько человек. Впереди шел здоровенный парень с дубиной в руках. Увидев его и поняв его намерения, Столыпин повернул прямо на него. И прочел в глазах парня, что он ударит. Но губернатор предупредил его. Он не ударил, но сделал лучше. Он скинул с себя мешавшую ему меховую шинель и бросил ее парню:

– Подержи!