Похожие публикации

Разграничения балансовой принадлежности электрических сетей эксплуатационной ответственности сторон и определения категории надежности объектов электроснабжения «Потребителя»
Документ
разграничения балансовой принадлежности электрических сетей,эксплуатационной ответственности сторон и определения категории надежностиобъектов электро...полностью>>

Конкурсно игровая программа Занятие в детском объединении «Юные друзья природы» при Голдыревской средней школе
Конкурс
Мы собрались по особому случаю. У нас посиделки. А кто может мне сказать, что это такое? Посиделки в старой русской деревне – это вечеринка молодежи, ...полностью>>

Проверочная работа. Создать по образцу таблицу “Счет” и выполнить все необходимые расчеты, используя формулы, применить для соответствующих столбцов формат “Денежный”. Счет
Урок
Цель: закрепить навыки оформления таблицы и применени формул для автоматизации расчета, ознакомить учащихся с возможностями построения разнообразных д...полностью>>

О доходах за отчетный период с 01 января по 31 декабря 2012 года, об имуществе и обязательствах имущественного характера по состоянию на конец отчетного период
Отчет
о доходах за отчетный период с 01 января по 31 декабря 2012 года, об имуществе и обязательствах имущественного характера по состоянию на конец отчетно...полностью>>



Курс лекций Пермь 2006 ббк 63 л 24

Многие опасались «парадокса квантификации», т.е. того, что квантитативные исторические исследования окажутся более эффективными при критике старых концепций, чем при формулировании новых убедительных теорий. Однако, поскольку представителей нового направления интересовало в истории не столько случайное и индивидуальное, сколько коллективное и повторяющееся, ими были проанализированы существенные макроэкономические вопросы американской истории. Фогель задавался вопросами, было ли рабство выгодно для отдельного инвестора, было ли хлопковое хозяйство американского Юга самодостаточной системой, развивался ли Юг экономически, каковы были темпы его роста. За работу о рабстве Фогель получил в 1993 году Нобелевскую премию (по экономике). Он доказал, что рабство (при всей безнравственности) экономически было эффективно и выгодно. «Новая экономическая история» развеяла и неверные представления об относительной роли гужевого, водного и железнодорожного транспорта в американской истории.

С 80-х годов клиометрия стала междисциплинарной областью, включавшей в себя экономику, историю, социологию, демографию. Клиометристы изучали рынок труда, уровень жизни, здоровья и благосостояния людей, особенности миграции и иммиграции. Анализируя проблемы сегрегации в области занятости по половым, возрастным, расовым категориям, клиометристы все более переходили на микроуровень. Составив себе имя благодаря широкому применению количественных методов, Фогель тем не менее утверждал, что квантификация еще не превращает историю в науку, а лишь расширяет научно обоснованное знание, на которое могут опираться историки.

«Новая политическая история» базировалась во многом на методах политической социологии. «Новые» политические историки, или клиополитологи, ввели в употребление анализ тесноты распространения переменных, шкалирование, матрицы с блоками голосов, счетчики политической силы, факторный анализ и многое другое. Была разработана уникальная модель политического образа жизни. При изучении политических режимов проводились сравнительно-исторические исследования. Сопоставление помогало понять причины недолговечности или же жизнестойкости того или иного политического режима. Большую популярность получила теория критических выборов, согласно которой электоральные ситуации делятся на «сохраняющие», «отклоняющие» и «перегруппирующие»171.

Американские историки рассматривают схватки на арене провинциальной политики «как часть общенационального политического процесса» Там, где прежде преобладало изучение межличностных противоречий и конфликтов, увеличивается интерес к процессу политизации всех аспектов общественной жизни. Заметны «успешные попытки американских историков исследовать механизм формирования новой политической культуры, комбинируя методы политического и социокультурного анализа»172. Такой подход позволяет учесть все возможные модели политического поведения.

Важнейшим фактором генезиса «новой рабочей истории» явился подъем массовых демократических движений в 60-е годы XX века. Эти события дали толчок к размышлениям о функциях социального конфликта в процессе исторического развития. «Новая рабочая история» стала одной из форм долговременной интеллектуальной реакции на социальные протесты. Многие представители американской академической молодежи сами участвовали в этих конфликтах в рядах «нового левого» движения. Труды «новых рабочих историков» существенно расширили представления о сложном и длительном процессе формирования отрядов «синих воротничков». Был проявлен интерес к истории «забытого простого человека» - рядовых рабочих, рядовых членов профсоюзов. Использовались массовые типы источников – переписи, налоговая документация. Изучалось влияние семьи, этнической группы, религиозной общины, школы на субкультуру рабочего класса.

В 70-е годы в США заговорили о кризисе исторической мысли, об утрате исторических идеалов, о «кризисе профессии». Было отмечено некоторое перепроизводство кадров историков, обострилась проблема их занятости. Консервативные власти сокращали ассигнования на программы публикации документов и исследовательскую работу. В 80-е годы произошло своеобразное «возрождение нарратива». Профессор Калифорнийского университета Хейден Уайт, руководивший программой изучения «истории сознания», опубликовал фундаментальную «Метаисторию». Книга вызвала большой резонанс, ее сравнивали с коллингвудовской «Идеей истории». По мнению автора, истории присуща «неискоренимая нарративность» или, иначе, повествовательность и описательность. Профессор Принстонского университета Лоуренс Стоун представил системное изложение причин «возрождения нарратива». Главной причиной, по его мнению, стало разочарование в экономической детерминистской модели исторического объяснения. Признаками кризиса исторической профессии Стоун назвал гипертрофированную квантификацию, избыточную приверженность к психоаналитическим штудиям и применение упрощенно-однолинейных систем объяснения. Он писал об очевидных дефектах социальных и культурологических исследований истории: «…существуют признаки как воспарения в эмпиреи (построение гибридных моделей), так и погружения в тривиальность, скуку и несообразность. Структуралистская история, возможно, достигла кульминации в сверхноваторских книгах Фуко по безумию, сексуальности и тюрьмам»173. Стоун убежден в том, что социальная и культурная истории превратились в жертву собственных успехов. При этом он не отрицал, что работы, выполненные в этом ключе, демонстрировали высокий профессиональный уровень.

«Возрождение нарратива» усилило интерес к индивидуальному и экзистенциальному пониманию, к субъективным факторам истории. Появился спрос на «сопереживающую» историю. Но это не было простым возвратом к традиционным методам исторического познания. «Возрождение нарратива» произошло на волне серьезных размышлений о необходимости повышения научного уровня исторических исследований. Обращение к нарративу не было отрицанием «новой научной истории». Напротив, предполагалось учитывать в новой нарративной структуре исторического изображения технологические достижения «новой научной истории». Как писал американский историк П. Гэй, «исторический нарратив без анализа тривиален, исторический анализ без нарратива несовершенен»174.

Поворот к нарративу не отрицал сциентистскую традицию «новой научной истории», но курс на сближение истории с социальными науками ставил под вопрос ее самостоятельность. В целях «самосохранения» исторической науки требовалось найти критерий ее своеобразия. Таким критерием и оказалась нарративная структура исторических суждений. Историков вновь призвали «рассказывать красиво» и отказаться от абстрактного жаргона. Л. Стоун писал о «большой ошибке» социальных историков – игнорировании роли случайности и личности. По его мнению, центральная тема должна переместиться с «окружающих человека обстоятельств на человека в исторически конкретных обстоятельствах».

В XX веке в США особую роль приобрели психоисторические исследования. После путешествия З. Фрейда (1856 – 1939 гг.) в США в 1909 году психоанализ, изобретенный им, становится явлением мирового значения. Фрейд бросил вызов многим сохранившимся предрассудкам викторианской эпохи, он дал науке новые термины и новые способы суждения. Будучи начитанным в области философии, Фрейд имел вместе с тем глубокие познания в области этнографии, культурологии, литературоведения, изучал социологию и социальную психологию. Он отрицал влияние Ницше на свои идеи, однако их воздействие проявилось в противопоставлении природного и культурного начал. С его точки зрения, история представляла собой психодинамический процесс вытеснения и воспоминания, своего рода психическую драму.

Фрейд сравнивал метод психоаналитика с работой археолога. Бессознательное похоже на погребенный город. Оно спрятано от сознания, но заявляет о себе через следы и символы. Возникнув как терапевтический метод, психоанализ превратился в теорию общественно-исторического развития. Претензия Фрейда, связанная с признанием методологической функции психоанализа в общественных науках, проявилась уже в 1913 году, когда увидела свет его работа «Тотем и табу» - первый опыт в антропологии и социологии, а наибольшее обоснование получила в одной из последних работ Фрейда - «Цивилизация и ее болезни». Если Маркс анализировал отчуждение человека в капиталистическом производстве, то Фрейд попытался обнаружить и описать отчуждение человека в цивилизации. С его точки зрения, культура является для общества тем же, чем невроз для индивида.

Через бессознательное Фрейд подходил к социальному в человеке. Общество, по Фрейду, есть продукт взаимодействия многих факторов: необходимости, исходящей от природы; борьбы сил Эроса и Танатоса; социальных влечений человека; трудовой деятельности индивидов и деятельности социальных институтов. Фрейд изучал массу как социально-психологический феномен, анализировал психологию человека, включенного в толпу.

Психоанализ эффективно использовался историками при изучении выдающихся личностей и культурных традиций. Известны случаи применения психоанализа в ходе исследования социальных групп, например, крестьянских и городских религиозных движений, при изучении которых историк постоянно имеет дело с отклонениями от нормы. Большинство ближайших учеников Фрейда рассматривали сексуальное подавление как один из главных механизмов политического господства. Сам Фрейд сделал из либидо объяснительный принцип коллективной психологии. Он полагал, что человек, жертвующий своей жизнью ради другого человека, декларирует и выполняет акт любви175. О Фрейде историки заговорили как об исследователе, который открыл для них неизведанные края человеческой души. Согласно кредо американских адептов фрейдизма, история – это массовая психология, а ее анализ – чистый психологизм. Психоанализ был в авангарде движения за возвращение человеческого измерения науки. И ранние психоаналитики-клиницисты, и их последователи из числа историков, политологов, социологов ставили в центр своих исследований целостную личность.

Американская психоистория получила официальное признание в 1957 году. Психоаналитическое направление сулило историкам редкую возможность не только использовать психологический инструментарий для познания рациональной сферы человеческого поведения, но и заглянуть в глубинные, бессознательные слои той или иной исторической личности. По мнению директора Нью-Йоркского института психоистории Ллойда Демоза, современная психоистория – это наука об исторической мотивации. Ее открытия доказывают, что от динамики стилей воспитания детей зависит ход исторического процесса. Психоистория – это психология больших групп. Историков тревожит предположение Фрейда о том, что целые группы людей могут быть патологичны. Психоистория сводит историю к выяснению личных мотивов, открывает законы исторической мотивации. Следуя Фрейду, психоисторики доказывают, что история – это не победа морали, а победа желания и разума. Они предлагают методику прогнозирования на ближайшую историческую перспективу176.

Ссылаясь на письма З. Фрейда, в которых он признавался, что его жизненной целью было не столько лечить больных, сколько решать великие исторические задачи человечества, американский психоисторик Б. Мэзлиш утверждает, что психоистория стала осуществлением мечты Фрейда. Историки обращаются к психоанализу для обнаружения иррациональных, подсознательных сил, влияющих на исторические события, особенно в периоды социальных волнений. Психоисторические публикации появляются в США в десятках журналов самого разного профиля – от исторических до медицинских. Теоретические суждения психоисториков и их практические работы направлены на объяснение исторических реалий.

На XVI Международном конгрессе исторических наук представителям психоистории была отведена целая секция. Психоаналитические биографии дают целостное видение личности исторического деятеля. По своей методологии они вписываются в элитаристскую традицию, согласно которой герои, реформаторы и пророки существенно меняли историческое пространство, не всегда осознавая мотивы своих действий. История, по Фрейду, создается в недрах бессознательного, ее загадки – не в разуме, а в желаниях, в любви. Энергию истории составляет подавленный эрос, труд следует рассматривать как сублимированный эрос.

Первые психоисторические исследования принадлежат Фрейду. Его очерк о Леонардо да Винчи, написанный еще в 1910 году, почти сразу был переведен на русский язык177. Используя картины Леонардо в качестве источника, Фрейд решился сформулировать смелые психобиографические гипотезы. Нечто подобное он совершил в очерке о Достоевском, где роль источника сыграли романы. Описание исторических персонажей позволяло не сохранять анонимность и увлекало возможностью по-своему объяснить феномен их необычайной одаренности. В соавторстве с известным американским государственным и политическим деятелем У. Буллитом Фрейд в 30-е годы написал книгу об американском президенте Вудро Вильсоне. Авторы попытались понять характер отношений Вильсона со всеми членами его семьи, друзьями и коллегами. Они проанализировали его привычки и поведение в различных жизненных ситуациях, выявили его сексуальные наклонности и интеллектуальные интересы178. Фрейд и его соавтор пришли к выводу, что в раннем детстве для Вильсона было характерно прямое подчинение воле отца и бессознательное стремление к матери. Рождение брата он воспринимал как предательство со стороны матери, однако наряду с враждебностью питал к брату чувство отцовской любви. Все эти чувства и тенденции развития в психике, по мнению авторов, и определили жизненный путь Вильсона. Став сначала священником, позже ученым и, наконец, президентом США, он всегда требовал от близких и друзей преданности и покорности себе, а любое непослушание с их стороны воспринимал как предательство. В книге дана психоаналитическая трактовка отношений Вильсона со своими советниками, его поведения на Парижской мирной конференции, его реакции на провал в сенате предложения об участии США в Лиге наций.

Последователи Фрейда значительно умножили число психобиографий. Фрейдовская терминология давала основу для принципиально нового применения психологических понятий к истории. Психоанализ Фрейда позволил накопить сотни тысяч историй личностей. По словам американского этнопсихолога Эрика Эриксона, XX столетие узнало об индивидуальном развитии человека больше, чем все предшествующие столетия. Клинические истории психоанализа предоставили обильный материал, существенно отличающийся от материала философских и литературных размышлений. Классическая психоаналитическая процедура содержит примерно десять миллионов слов, раскрывающих внутреннюю жизнь человека.

Американские психоисторики называют историю летописью человеческой души. Только в таком понимании история способна приблизиться к ответу на вопросы о том, что, как и почему было в прошлом. Пытаясь объяснить исторические события большой значимости, американские историки и политологи применили фрейдовскую теорию личности к великим историческим деятелям. Профессор политических наук Гарольд Лассуэл соотносил индивидуальное и коллективное, доказывая, что великие политики переносят личные чувства на социальные объекты. Э. Эриксону принадлежит целый ряд программных статей и два психобиографических исследования религиозных деятелей – М.Лютера и М. Ганди. Движущие мотивы их политических и религиозных действий он обнаружил в потребности сыновей опередить своих отцов. Эриксон обработал сведения о сновидениях, фантазиях, символических актах своих героев с необычайным искусством и богатством воображения. В отличие от ортодоксальных фрейдистов Эриксон исходил из представления о взаимовлиянии личности и общества в процессе социальной эволюции. Говоря о «метаболизме поколений», он стремился показать историческую обусловленность деятельности Лютера и Ганди.

Норман Холланд из университета штата Флорида не согласен с подходом, предложенным Эриксоном и предполагающим установление причинно-следственных связей между детским состоянием и взрослым. Вслед за Холландом, психоисториков стали обвинять в «сжимании истории», в сведении содержания взрослой личности (или конфликта между взрослыми) к отношениям ребенка и его родителей. Однако трудно опровергнуть влияние психоанализа на критику таких источников, как дневники или письма. В частности, историки начали учитывать факт психологической потребности авторов в фантазиях. Отдельной темой стало изучение дневниковых записей о снах. «Психоистория переосмысливала старые темы, поднимала новые и возбуждала дебаты о том, что такое история вообще»179.

Психоисторики анализировали состояние так называемой «эйфории жестокости», питаемой чувством безнадежного одиночества, стремлением освободиться от «резервуара разрушительности», подогреваемого ничтожностью человеческих деяний. В этом контексте создавались психоистории Мюнцера и Кромвеля, И. Грозного и Петра I, Сен-Жюста и Робеспьера. Войны и агрессии нередко объяснялись накоплением психосексуальной энергии. В начале 40-х годов XX века по инициативе Управления стратегических сил США было осуществлено исследование личности Гитлера с целью прогноза политического характера. Ученые во главе с В. Лангером в качестве наиболее вероятных исходов его жизни назвали столкновение Гитлера с военными и его самоубийство. Результаты исследования были засекречены, их получили только главы стран-союзников, и, хотя они вскоре полностью подтвердились, книга В. Лангера была опубликована только в начале 70-х годов. Психологизация фашистской диктатуры встречала сопротивление историков других методологических ориентаций, не желавших рассматривать нацизм как «эпилептический припадок немецкого народа».

Профессор Калифорнийского университета Даниел Ранкур-Лаферрьер, в подражание Лангеру провел психо-аналитическое исследование личности Сталина180. Автор обратил внимание на сталинский акцент при произношение формулы «бытие определяет сознание». Сталин говорил «битие». Дорога от побоев пьяного отца до массовых репрессий оказалась недлинной. В книге анализировались отношение Сталина к окружению, его способность к ведению политических интриг. Автор исходил из того, что психоанализ не тождествен психоистории, поэтому не столь важно, был ли Сталин здоровым человеком или страдал психическими расстройствами. Более важно понять, благодаря каким психологическим механизмам и в какой степени он перенес свои примитивные влечения, личностные амбиции и интересы на жизнь общества, существенно повлияв тем самым на социально-экономическое, политическое и культурное развитие страны. Американского исследователя интересовала не столько поверхностная структура психики тирана, сколько бессознательные пласты его психики. С этой целью он и обратился к рассмотрению детско-родительских взаимоотношений в семье Джугашвили, которое позволило выявить многие особенности формирования у Сталина защитных механизмов, будь то проекция собственных страхов и агрессивных желаний на других людей или идентификация с агрессором, в частности с Гитлером. Сталин сохранил на всю жизнь страх быть битым, и его защитные реакции вылились в разнообразные формы, включая любовь к сапогам, которыми он пинал своих детей, или использование изощренных средств надругательства над людьми, где пинки имели метафорическое значение.

В среде психоисториков не угасают дискуссии о теории фетальных (фетус – зародыш) источников истории, предложенной Л. Демозом. Суть этой теории можно выразить в трех основных идеях:

ментальная жизнь человека начинается с внутриутробного развития;

дискомфорт зародыша в утробе матери (фетальная драма) после рождения предопределяет основную психологическую травму человека;

фетальная драма наравне с моделями воспитания во многом определяет не только личную жизнь человека, но и всю историческую эпоху.

Теория фетальных источников истории строилась американским ученым не на пустом месте. Еще в 1923 году созвучную идею высказал ученик Фрейда Отто Ранк. Он заметил, что некоторые приступы невротической тревоги взрослых людей сопровождаются физиологическими изменениями, очень похожими на те, которые наблюдаются в процессе рождения человека. По мнению Ранка, всей человеческой жизни сопутствует бессознательное желание вернуться в утробу матери. Этим он объяснял выбор древними людьми глубоких пещер в качестве жилья, а также многочисленные мифы о золотом веке и о возрождении души после смерти.

Демоз утверждал, что первой любовью фетуса являются плацента и пуповина, поэтому человеку суждено постоянно ощущать фантом плаценты, подобно тому как после ампутации человек ощущает фантом потерянного органа. На протяжении жизни человек ищет замену плаценты, находя ее в мягких игрушках, в идее Бога – хранителя жизни, в лидерах, дающих силу окружению. Последователи Демоза полагали, что бессознательные символы плаценты и пуповины широко представлены в различных памятниках архитектуры: лабиринты, спиралевидные надгробия кельтских жрецов, египетские пирамиды, афинский Парфенон. Во всех этих сооружениях воплощен единый принцип внутренних пропорций: «центр – пуповина – плацента». Многие сооружения имеют форму пуповины, соединяющей наземную постройку с небом – символическим лоном матери. Конечно, теория фетальных источников истории признается далеко не всеми психоисториками, однако подобные экзотические концепции расширяют представление об особенностях мышления и научного поиска американских историков.


Лекция 7. Постмодернизм и микроистория

То, что ныне принято называть постмодернизмом, напоминает итальянский маньеризм XVI века. Маньеристы утверждали неустойчивость бытия, власть иррациональных сил, субъективность искусства. Художественные произведения маньеристов отличались усложненностью, напряженностью образов, изощренностью формы, пронизанностью ощущением двойственности всех вещей. Некоторые современные методологические и эстетические формы исторического познания, отражающего парадоксальность и нестабильность исторической реальности, сводятся к своеобразному историософскому маньеризму как методу изображения прошлого181.

Общество и история связаны идеей прогресса, выдвинутой в эпоху Просвещения. В XIX веке идея прогресса была воспринята исторической наукой, в XX веке оформилась в концепцию модернизации. Вообще-то понятие «модерн» значительно древнее, чем об этом принято думать. Впервые его использовали христиане, противопоставляя себя язычникам. Альфой и омегой модернизации стала наука. Для постмодернистов наука (а еще более - информация) – лишь объект исследования. Появление термина «постмодерн» относят к началу XX века. В 1917 году он был употреблен в работе о кризисе европейской культуры, в 1947 году использован А.Тойнби для описания современного состояния западной культуры. Понятием «постмодерн» обозначают ситуацию, когда противопоставление старого и нового теряет смысл, когда приходит понимание ценности и самодостаточности многого из того, что было создано в прежние эпохи. По мнению теоретика постмодерна Ж. Дерриды, мышление должно отказаться от использования традиционных понятийных оппозиций, таких как субъект – объект, целое – часть, внутреннее – внешнее, реальное – воображаемое. Следом уйдут и другие противопоставления: Восток – Запад, капитализм – социализм, свои – чужие и даже мужское – женское. Позитивная программа постмодерна предполагает переход от законодательного разума к интерпретирующему182. Признаком посмодерна считают стирание границы между элитарным и обыденным вкусами, интеллектом и эмоциями, реальностью и фантазией. Ему свойственна разноплановость и многозначность.

Постмодернисты уверяют, что модернизацию нельзя считать финальным этапом истории. Становление индустриального общества привело к сдвигу в базовых ценностях. Уменьшается относительная значимость рационального, акцентируется качество жизни. Нормы индустриального общества с их нацеленностью на дисциплину и достижения уступают место постмодернистской свободе индивидуального выбора жизненных стилей и индивидуального самовыражения. Общество постмодерна не доверяет иерархическим институтам и жестким социальным нормам, уменьшает значимость любых видов власти и авторитета, меняет религиозные и сексуальные ориентации.

По мнению французского постмодерниста Ж.-Ф. Лиотара, слово «постмодерн» появилось на свет на американском континенте из-под пера социологов и критиков, обозначавших состояние культуры после трансформаций в науке и искусстве, отразивших недоверие в отношении метарассказов183. Если модернисты считают наиболее значительной бесспорную информацию, то для постмодернистов именно спорные факты являются истинными. То, что модернист называет «несомненными научными фактами», для постмодерниста – лишь многочисленные вариации парадокса лжеца, или парадокса критянина, утверждавшего, что все критяне лгут. Подвергнув критическому анализу теории модерна, постмодернисты увидели их порок в конструированном поиске истины. Ущербность марксизма, позитивизма, структурного функционализма и других модернистских разновидностей, на их взгляд, заключается в предположении о наличии объективной реальности, которой не существует, в отрицании вариативности исторического процесса, в европоцентризме, в признании объективного характера фактов и законов. Постмодернизму свойственно внимание к повседневной жизни, где протекают процессы, ускользающие от рационального анализа. Повседневность трактуется как социальная и духовная реальность, проявляющаяся в культурно-бессознательном бытовом аспекте жизни.

Постмодернизм заменяет теорию анализом текста: «чтобы текст заговорил, его нужно ранить… Мы наносим ему рану своим намерением обнаружить смысл»184. Постмодернистский термин «дискурс» (рассуждение) призван заменить термин «исследование». Отрицая систему и метатеорию, постмодернизм предполагает методологический и теоретический плюрализм. Одним из его достижений можно считать расширение внимания к культурному наследию прошлого. Постмодернизм сближает историю с искусством, используя исторические материалы в художественном творчестве. Благодаря этому происходит своеобразное обновление истории, историки находят новые стимулы и перспективы, перед ними открываются междисциплинарные границы. По определению Ф. Анкерсмита, постмодернизм есть радикализация историзма, несмотря на то что в отличие от историзма постмодернизм познает исторический объект в «сверхъестественной» независимости от него самого185.

Некоторые авторы полагают, что в американском варианте постмодернизм решает прикладные задачи, в то время как европейский постмодернизм осуществляет глобальный мировоззренческий переворот186. Возможно, что такое впечатление сложилось на основе дискуссий, которые в американской академической среде шли на повышенных тонах. Однако оно противоречит тому факту, что признанным лидером постмодернистского теоретического и методологического обновления историографической критики стал все-таки американец Хейден Уайт. Его тропологическая теория истории концептуально повлияла на анализ исторических произведений. Тропы, т.е. употребление слов в образном смысле, из художественного мышления были перенесены в научное, позволив расширить возможности слов и образов, обратить внимание на сходство и различие явлений, на парадоксы и метафоры в историческом обличье. Историческое понимание парадоксально по природе. Х. Уайт считает, что историография иронична по своей сути. Это дает возможность расширить эстетическую сферу исторических размышлений и соответствует признанию стилистического измерения исторического произведения.

Постмодернизм в истории означает другой способ ориентации в изучении человеческой жизни, предлагает возвращение прошлому его собственного достоинства. Постмодернистская историография благоволит к жертвам модернизации – маргиналам, меньшинствам, женщинам. Некоторые исследователи полагают, что постмодернизм – это не новая эпоха и не парадигма, сменившая модернизм, а лишь определенный стиль, форма, манера, способ организации материала, своеобразный двойник культуры, извечно ей сопутствующий. При таком взгляде на постмодернизм его представителями можно назвать древнегреческих софистов и скептиков, а также Ницше, Гоголя, Малевича, Хармса, С. Дали187. Постмодернизм с такой точки зрения – это вызов устоявшемуся общественному мнению, разрушение привычной системы ценностей, смена логики в развитии культуры, иначе говоря, новая модификация вечных проблем. Идейная эклектика и фрагментарность составляют пафос полного плюрализма. У историков меняется восприятие времени и пространства, разрушается уверенность в адекватности научных и моральных суждений, эстетика занимает место этики, визуальное изображение оттесняет словесное описание. По мнению польского социолога З.Баумана, возникновение постмодернизма связано с утратой интеллектуалами уверенности в себе, с потерей интеллектуальных ориентиров. Вот почему постмодернисты отрицают устойчивые эпистемологические основы, неоспоримые теоретические посылки и закономерности188.