Похожие публикации

Программа умк для общеобразовательных классов 5 кл
Программа
Ладыженская Т.А Баранов Ладыженская Т.А Баранов М.Т., Шанский Н.М. Русский язык. 5-9 кл - Программы общеобразовательных учреждений. – М.: Просвещени...полностью>>

Протокол №2 от 29 октября 2013г
Документ
По 1 вопросу: слушали: Терешкову В.В.: ознакомила с результатами входных контрольных работ по истории и обществознанию. Обсудили сводную таблицу, опре...полностью>>

При реализации сетевых образовательных программ
Документ
совместно именуемые в дальнейшем «Стороны», и по отдельности «Сторона», во исполнение соглашения о создании сети федеральных университетов заключили н...полностью>>

Рота полиции №8 полка полиции №1 обеспечивает охрану объектов власти и жизнеобеспечения Санкт-Петербурга
Документ
Если Вы житель Санкт-Петербурга или пригорода, имеете среднее образование и выше, возраст от 18 до 35 лет, мужчины прошедшие действительную военную сл...полностью>>



Когда Ли-цзы закусывал на обочине дороги по пути в Вэй, он увидел столетний череп. Подняв прутик, он указал на череп и, повернувшись к своему ученику, сказал

Поймите смехотворность и безнадежность ситуации: пережив эту без­надежность, поняв, что это не может быть путем, вы однажды внезапно почувствуете, что вопросов больше не существует.

Я не хочу, чтобы вы боролись с вопросами, я хочу только, чтобы вы поняли спрашивающую часть вашего ума, тогда из этого пони­мания возникает огонь, вопросы горят в нем и исчезают. И од­нажды вы окажетесь вдруг в том же положении, что и Вани, вне­запно вы увидите, что вопросов нет. Тогда возникает вопрос: "По­чему у меня нет вопросов?" Не задавайте этот вопрос, это не воп­рос вовсе, а то вы благословение превратите в проклятие.

Не проводите вопрос с черного хода.

У Насреддина был лучший яблоневый сад в стране, и всякий раз, ког­да созревали яблоки, соседские дети прокрадывались в сад и тас­кали их. И с тем же постоянством Насреддин выбегал из дома, размахивая ружьем и кляня разбегающихся детей.

Многолетний свидетель этого безуспешного преследования, сосед муллы, как-то сказал ему: "Я не понимаю тебя, Насреддин, ты ведь спокойный и великодушный человек, урожай твой в десять раз больше, чем тебе нужно, почему бы тебе не уступить часть его детям?"

"Хо, — ухмыльнулся Насреддин, — я хочу, чтобы они брали яблоки, но я сам был мальчишкой и знаю: если бы я не кричал и не гонялся за ними, они не стали бы приходить".

Мысли — как дети, те же вопросы: если их гнать, они вернутся, если не гнать — они не будут приходить, так что не хватайте ружье и не го­няйте свои вопросы, а то они станут приходить толпами и приве­дут с собой других. Вы сойдете с ума. Никогда не гоняйте мысли, постарайтесь понять этот процесс, как работает ум. Как только вы поймете, как работает ум, в самом понимании вы трансцендируете его.

Да, придет день, когда вы окажетесь здесь с глубинным желанием знать, но не будет никаких вопросов. Тогда все ваше сознание станет вопросом, и в самой его интенсивности что-то закипит, что-то изменится. И в самой этой интенсивности, как при ста градусах кипит и испаряется вода, в этом стоградусном вопрошании, когда вы полностью растворены в нем, что-то коренным об­разом меняется. Эта перемена приведет вас к ответу.

Ни один вопрос не приводил вас к ответу, только вопрошание без воп­роса.

ВОПРОС: С вашей вчерашней лекции меня тревожит мысль: то, что я полагал принятием ситуации, может быть просто утешение. Как узнать, принял я что-то или только утопил или отвлек себя от боли?

ОТВЕТ: Очень просто: утешение идет от мыслей, объяснений, теорий; приня­тие от понимания. Когда вы что-то говорите себе, вы утешаете, когда вы понимаете — это принятие. Утешение надо привести за руку, принятие приходит, происходит, а утешение — дело ваших рук.

Вы несчастны и начинаете обращаться к объясняющим теориям: про­шлые рождения, карма. Вы пытаетесь в чем-то найти убежище: может быть, Бог дает вам испытание, чтобы вы могли расти? Может это призыв к росту? Вот и утешение. Или такова уж жизнь? Все несча­стны, почему я должен быть счастлив? Будда говорит: "Весь мир — это страдание". Так и есть. Надо принимать все как есть, что тут поделаешь. Приходится принимать. Это утешение, из последних сил вы пытаетесь создать буфер, защищающий вас.

Принятие — от понимания, ему нет объяснения. Несчастье перед вами, вы стоите лицом к лицу перед несчастьем и не вносите никакого объяснения. Вы просто предстоите несчастью и вдруг видите, что возникает принятие. Если кто-то спросит "почему", вы не сможе­те указать причину, вы просто увидите: это случилось.

Принятие, как любовь; все по-настоящему прекрасное - всегда как лю­бовь. Когда вы влюбляетесь и кто-то спрашивает "почему", може­те ли вы ответить? Иногда вы пытаетесь, но все, что вы тогда го­ворите, абсурдно: "Потому, что она прекрасна", но ее видят сотни других и не влюбляются. Если бы она была прекрасна, она была бы просто не доступна для вас, ее захватил бы до вас кто-то дру­гой, но никто кроме вас не считает ее прекрасной, так что на са­мом деле вы все переворачиваете. "Я люблю ее, потому что она прекрасна". На самом деле все наоборот: она прекрасна для вас, потому что вы ее любите. Когда-нибудь, когда вы ее разлюбите, она перестанет быть для вас прекрасной; она может показаться тогда уродливой и отвратительной. Сейчас вы не можете оставить ее ни на минуту. Когда-нибудь, когда любовь исчезнет, вы не сможете выносить ее ни минуты.

И ничего не можете поделать с любовью: когда она приходит, она при­ходит; когда она уходит, она уходит. Принятие — как любовь, оно случается. Когда вы правдивы, подлинны, в правде подлинного мига, вы не обращаетесь за объяснениями к прошлому, не обра­щаетесь за объяснениями к будущему, вы просто видите то, что есть. Вы не спрашиваете Будду, не спрашиваете Кришну, не спра­шиваете Ли-цзы, — вы никого не спрашиваете, вы просто видите само несчастье, вы просто проживаете боль, входите в нее. Один, не держась ни за чью руку — Будды, Кришны, Христа — ни за чью руку, ибо все эти руки станут утешениями, все эти люди станут объяснениями.

"Иисус говорит то-то, Будда говорит то-то, поэтому я принимаю", но принятие ваше ложно, оно не возникло из вашего опыта. Прой­дите через боль с пустыми руками, один, смотрите в лицо ситуа­ции, не пытаясь устранить ее объяснениями, погрузитесь в ситу­ацию без единой посторонней мысли, тогда произойдет приня­тие. Это не будет утешением, это будет великим удовольствием: вы вдруг увидите, что принимаете все, что этому нет никакой

причины.

У утешения есть причина, утешение — это фальшивая монета, она вас обманывает, выдавая себя за настоящую, она не настоящая. И за­дающему вопрос я отвечу: то, что он принимал за принятие, было, скорее всего, утешением, если бы это было принятием — не возни­кало бы никаких вопросов. Это, должно быть, утешение: оно всег­да только на поверхности, оно никогда не проникает внутрь, вглубь. Что угодно может поколебать и опрокинуть его.

Отбросьте все утешения — они ничего не стоят, на них только теряют время. Лучше страдать, чем быть утешенным. Лучше пусть будет боль, чем утешение. Через боль можно достигнуть полного при­нятия, через утешение — невозможно; вы свернули не туда.

Через утешение вы никогда не достигнете реальности, вы станете жер­твой снов, теперь придется жить в своем утешении, вы начинаете бояться реальности, потому что реальность может поколебать ва­ше утешение. Вы не сможете смотреть прямо, вы будете уходить от фактов, если же кто-то столкнет вас с фактами, вы почувствуе­те беспокойство, вспотеете, вам станет не по себе, вы понимаете, что теперь все может рассыпаться.

Утешение — это вера. Нечто созданное немногого стоит, вы же создали это, оно не может быть больше вас, оно меньше вас. Принятие больше вас — оно происходит. Когда происходит принятие? Оно происходит, когда вы не цепляетесь ни за какие утешения, так что отбросьте все утешения.

Это трудно. Дао так чисто, что поначалу оно очень трудно. Вы хотите играть в игрушки, а Дао не дает никаких игрушек, не дает ника­ких вероучений, оно просто вынуждает вас увидеть реальность, какова бы она ни была. Больно? Пусть будет больно, что можно сделать? Надо увидеть то, что есть, но от самой этой встречи с ре­альностью возникает потрясающее новое сознание, рождается новое существо.

Так что отбросьте, пожалуйста, ваши утешения, теории и веры; они мешают вашему пути. Как только вы оказываетесь голым, вас не окутывают никакие вероучения. Как только вы выбросили из го­ловы груз, тут же возникает великая вера — вера в жизнь, в суще­ствование. А вера — это не "вера", вера — это полное преображение, это новое рождение, воскресение.

Поэтому будьте осторожны, очень легко попасть в ловушку утешений;

они так дешевы, купить их можно всюду. Каждый храм, каждая церковь, каждая организованная религия может снабдить ими, и люди для этого идут в церковь... чтобы найти утешение. Ваш сон потревожен, вам нужно убаюкивать себя, вы идете в церковь, и священник поет вам колыбельную. Он поет и поет, вы утешены. Как транквилизатор, так и эта колыбельная дает вам возмож­ность крепко спать.

Гурджиев говорил ученикам: "Я делаю только две вещи в вашей жизни. Во-первых, если вы по-настоящему пришли ко мне, вы никогда уже не сможете заснуть, я буду постоянно мешать вам спать. И второе — если вы будете слушать меня, ваша жизнь будет трудной, но одно я могу обещать: вы не умрете позорной смертью, вы не умрете как собака".

И первое, и второе необычайно важно. Если ваш сон потревожен, толь­ко тогда вы не умрете как собака. "Собака" означает животное со­стояние, глубокий сон, бессознательность. Можно умереть созна­тельно, и тогда это будет прекрасная смерть, потому что тогда, даже умирая, вы знаете, что вы не умираете. В этом вся красота. Сейчас, даже будучи живым, вы не знаете, что вы живы, даже жи­вя — ведь это не жизнь — вы прозябаете. Это подделка. Но тот, кто встретил каждое мгновение жизни один на один, прошел ее ра­дость и боль, темными ночами и прекрасными днями, увидел все, стал глубоким наблюдателем, тот умрет совсем по-другому: он умрет понимающим, пробуждённым.

На днях я читал воспоминания врача, присутствующего при смерти Гурджиева. Он говорит: "Я присутствовал при смерти стольких людей, но эта смерть потрясла меня своей необычностью, я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь мог так умереть. В миг своей смерти он открыл глаза, сел в постели, поддерживаемый подушками, попросил шляпу, надел ее, красивую красную шля­пу, взял сигарету в одну руку, чашку кофе в другую, закурил и стал потягивать кофе".

Ученики плакали и всхлипывали, а доктор знал, что Гурджиева не ста­нет через несколько секунд; его ноги онемели, в них скопилось слишком много воды и ее нужно было убрать, и доктор знал, что прежде чем он успеет это сделать, Гурджиева не станет. Причи­нять ему лишнюю боль было теперь бессмысленно, и он спросил Гурджиева: "Что мне следует делать?"

И Гурджиев сказал: "Если вы устали, я могу подождать еще. Я столько лет ждал смерти. Можете немного отдохнуть и приступить. Я ждал так долго, что могу подождать еще, ничего страшного. Если вы очень устали, отдохните немного, два-три часа, вы же не спа­ли всю ночь. Если не так устали, принимайтесь за дело".

Плача, потому что он тоже был его учеником, доктор начал вытяги­вать воду из его ног, а Гурджиев сидел с сигаретой в зубах, потя­гивая кофе, шутя и разговаривая. Вся жизнь исчезла из его тела, но лицо его лучилось, а глаза сияли. В последнее мгновение он сказал: "Есть ли у кого-нибудь вопросы, а то я ухожу?"

Он говорил ученикам, что умереть можно сознательно. За двадцать че­тыре часа до больницы он настаивал, что не поедет туда и спра­шивал доктора: "Что вы думаете? Может больница спасти меня? Я не могу себя спасти, может ли меня спасти кто-нибудь еще?" Доктор плакал двадцать четыре часа. "Хорошо, если вы плачете, я поеду".

И доктор побежал вызывать скорую помощь, но когда машина приеха­ла и врач зашел в комнату, — Гурджиев исчез! Врач не мог пред­ставить, как это случилось, ведь тот не мог двигаться!

Гурджиев стоял на дороге рядом со скорой помощью, затем он вернул­ся в дом и спросил: "Машина пришла, где доктор?" Он шел! Док­тор не верил своим глазам. Невозможно! Ведь больной был не в состоянии ходить. Врачи собравшегося консилиума тоже были потрясены, никто не мог поверить, что он может сделать хоть один шаг, а он сам дошел до машины. Мало того, он вернулся и спросил: "Где доктор?"

Двумя неделями раньше, — а ведь он был болен, очень болен, — однаж­ды вечером он попросил учеников: "Дайте мне машину, я хотел бы поводить". Это — за две недели до смерти!

"Доктор не велел вам вставать с постели".

"Забудьте о докторе, дайте машину". Он сел в машину и поехал в одну русскую церковь, просидел там под деревом полтора часа. Только потом узнали, что это было место, где его похоронили через две недели, он отправился посмотреть на него двумя неделями рань­ше. Он никогда там раньше не был, никогда не заходил в эту цер­ковь, это был первый и последний раз в его жизни, потом он уже был мертв. Беннет сообщает: он приехал через сутки, Гурджиев был уже мертв. Он приехал среди ночи, бросился в церковь, где лежало тело Гурджиева, вокруг никого не было. Он сидел молча. Вдруг его охватил страх, его бросило в дрожь; он почувствовал, что Гурджиев еще жив. Он был ученый, математик, он не мог об­манываться. Он не был его учеником, не был эмоциональным че­ловеком, не был сентиментален — совсем другой тип. Он подошел ближе, чтобы понять, в чем дело, привел себя в полную тишину и молчание. Было чувство, что кто-то дышит. Он прошелся по цер­кви... ближе... когда он подходил ближе к телу, он чувствовал ды­хание явственнее; отходил дальше — дыхание чувствовалось сла­бее, а Гурджиев был мертв. Но он чувствовал, что тот еще летает где-то рядом, как будто тело было еще живо, как будто он был еще здесь.

Это возможно: тот, кто умирает пробужденным, многое может. Тот, кто умирает в понимании, на самом деле не умирает, он познал бессмертие в себе.

Отбросьте утешения, веры, становитесь все более и более пробужден­ным. Отбросьте свои сны, отбросьте свои колыбельные — это единственный путь. Дао просто, и все же мучительно трудно. Просто Дао не может быть сложным. Мучительно трудно, вы са­ми очень сложны и вам не просто стать простым. Сложность в вас, а не в Дао. Дао — очень простой путь, проще некуда: никакого учения, никаких требований, никакой морали, ничего от вас не ждут, только одно — чтобы вы жили естественно, просто, в созву­чии с существующим. И не привносите вероучения, не привноси­те теории, не привносите теологию.

Даосские мистики никогда не говорят о Боге, перевоплощениях, аде, небесах. Все это — создание человеческого ума, объяснения того, что объяснить невозможно, объяснение тайны. Все объяснения против Бога, все объяснения снимут тайну с существующего. Су­ществующее — это тайна, надо принять его, как тайну, и не пре­тендовать ни на какие объяснения. Не нужно никаких объясне­ний, только удивление, восклицающее удивленное сердце, про­буждение, удивленное чувство тайны жизни в каждое мгновение. Тогда и только тогда вы узнаете, что такое истина. А истина осво­бождает.

ВОПРОС: Кто настоящий христианин?

ОТВЕТ: Трудно сказать, я — не христианин, и Христос — не христианин. Одно можно сказать наверняка: Христос — не христианин, Будда — не буддист, Кришна — не индуист.

Будучи христианином, человек избегает быть Христом. Быть христиа­нином — значит продолжать спать. Вы пользуетесь одним из снотворных, называемым "христианством", чтобы продолжать спать. Кто-то пользуется снотворным "индуизм", чтобы продол­жать спать, но все это — наркотики. Настоящий человек имеет му­жество предстоять реальности, как она есть, — у настоящего чело­века есть мужество не принимать из вторых рук.

Обратитесь к реальности прямо, непосредственно, без всяких вероуче­ний, иначе вы никогда не пробьетесь к реальности. Вероучения помешают вам, не позволят — это тюрьма.

На свете много тюрем. Говорят, есть триста религий, значит триста тюрем — прекрасных тюрем, красиво украшенных, удобных, при­ятных, но тюрьма есть тюрьма. Выйдите из тюрем!

Когда я посвящаю вас в саньясу, я посвящаю вас в свободу. Мое посвя­щение в свободу, в саньясу, — посвящение в абсолютную свободу. Становясь санньясином, вы сможете стать Христом, но никогда - христианином; можете стать Кришной, но никогда — индуистом; можете стать Буддой, но никогда — буддистом. И запомните: если вы действительно хотите стать Буддой, избегайте учения, ско­пившегося вокруг учения Будды.

Мастера дзен говорят: "Если Вам встретится Будда, тут же убейте его!" Они доходят даже до такого: "Если вы произнесли имя Будды, тут же прополощите и очистите свой рот!" Это не значит, что у них нет уважения к Будде; их уважение к нему огромно, безупречно, однако все, что они говорят, очень важно. Уму легко накапливать знания, накапливать веру, уму очень легко, потому что ничего не поставлено на карту. Если вы стали христианином, вы ничего не ставите на карту, вы ни на что не решились, вы просто ходите в церковь.

Я слышал такое определение христианина: "Это тот, кто раскаивается в воскресенье о том, что он делал в субботу и собирается делать в понедельник".

Обман, все — обман.

ВОПРОС: Когда учение становится медитацией?

ОТВЕТ: Никогда. Учение никогда не становится медитацией, медитация пре­вращается в учение. Не начинайте с учения, иначе вы никогда не придете к медитации. Начните с медитации, и вы придете к уче­нию, и учение не будет привнесено извне, оно будет внутренней преисполненностью, оно осветит вас изнутри.

Пожалуй, даже нехорошо называть это "учением", настолько оно со­вершенно свободно, но можно назвать это и учением. Ваша жизнь дисциплинируется, но не от усилий, а от внутреннего по­нимания; вы ведете себя естественно, потому что сознательный человек не может вести себя иначе, это невозможно. Вы будете так вести себя без всякой выгоды, без всякого мотива, это поведе­ние будет струиться от вашей спонтанности, в нем не будет ника­кой жадности. Любой христианский святой жаден, он хочет до­стичь рая. Любой джайнский монах жаден, он бизнесмен, он хо­чет выиграть на добродетели, хочет быть православным победи­телем в том мире, стать завоевателем в мире духа, но это желание — от жадности. Если вы оглянетесь на монахов, святых, Махатм, вы увидите жадных, материалистических людей. Они дисципли­нируют себя, потому что знают: за их жертвы плата будет велика. Они готовы к жертве, они даже готовы убить себя, но это — сделка.

У человека медитации, понимания, нет никаких мотивов, никаких сделок с реальностью. Как можно заключить сделку с реально­стью? Сама идея-то глупая. Человек медитации — хороший, пото­му что ему хорошо и легко быть хорошим, нет никаких мотивов. Он добродетелен, потому что добродетель дает ему такое счастье, такой восторг!.. Он любит, он делится, как цветок делится своим ароматом, своим благоуханием — естественно. Его добродетель не культивирована, не обусловлена — это рост его существа.

Итак, вы спрашиваете: когда учение становится медитацией? Никогда. Дисциплина никогда не становится медитацией, но медитация всегда приносит дисциплину, внутреннюю дисциплину, и эта дисциплина — от свободы, эта дисциплина — не новая клетка, эта дисциплина делает вас полностью свободным и освобожденным. У вас нет никаких предписаний, которым надо следовать, вы ни­кому не следуете; никаким текстам, вы просто следуете своей глу­бочайшей сердцевине. И нет никаких в вас конфликтов, никаких альтернатив, вам ничего не надо выбирать, вам не надо выбирать — делать то или это. Нет никакого раскаяния; человек медитации не может поступить неправильно, такого не случается. Чтобы он ни делал, он делает это полностью, от всего существа, а в следую­щее мгновение он уже перешагнул через это. Он никогда не огля­дывается назад, никогда не раскаивается: что случилось, то слу­чилось; чего не случилось, того не случилось. Он никогда не хва­лит себя: "Вот, я это сделал". Никогда не чувствует вины: "Как мог я это сделать?" У него не бывает переживаний о прошлом, похмелья, прошлое отсечено от него. Каждое мгновение он двигает­ся в будущее, каждое мгновение прошлого исчезает, и он чист, как утренняя капля росы.

У такой дисциплины — свежесть, у такой дисциплины — свобода, у та­кой дисциплины — благоухание, иначе дисциплина делает людей скучными, глупыми, делает людей посредственными. Дисципли­на убивает вашу свободу, убивает ваше существо, становится са­моубийством, так что никогда не начинайте с дисциплины, начи­найте с медитации.

Вот почему я подчеркиваю значение медитации: если дисциплина воз­никает из медитации — хорошо, иначе она не нужна. Лучше вооб­ще не иметь характера, чем характер навязчивый.

ВОПРОС: Почему я все еще несчастлив?

ОТВЕТ: Оттого, что вы все еще есть и оттого, что вы все еще гоняетесь за сча­стьем. Счастье нельзя искать, это побочный продукт, это естест­венное следствие. Если вы сделаете счастье целью, вы никогда не найдете его, вы будете постоянно упускать. Оно приходит очень тихо, оно приходит, как шепот; оно приходит, как ваша тень.

Когда вы полностью поглощены чем-то и вовсе не думаете о счастье - оно здесь. Всякий раз, когда вы думаете о нем — его нет; оно очень робкое. Всякий раз, когда вы оглядываетесь, оно исчезает. Всякий раз, когда вы начинаете думать: "Счастлив ли я или нет?" — его нет. Счастливый никогда не думает о счастье; он так счастлив, где ему еще думать о счастье. Только несчастный думает о сча­стье и, думая о нем, становится еще несчастнее.

Старый пес, увидев щенка, гоняющегося за своим хвостом, спросил:

— Что ты так гоняешься за хвостом?

— Я изучил философию, — ответил щенок, — я решил проблемы миро­здания, которые не решила ни одна собака до меня, я узнал, что лучшее для собаки — это счастье, и что счастье в моем хвосте, по­этому я гоняюсь за ним, а когда поймаю, он будет мой.

— Сынок, — сказал пес, — я тоже интересовался мировыми проблемами и составил свое мнение об этом. Я тоже понял, что счастье в мо­ем хвосте, но я заметил, что куда бы я ни пошел, что бы ни делал, он следует за мной, мне не нужно за ним гоняться.

Послушайте старого пса.

Вы, должно быть, замечали, что когда собака счастлива, она виляет хвостом, естественно, собака думает, что счастье в хвосте, вот она и начинает за ним гоняться, но нельзя поймать свой хвост; вы прыгаете — хвост прыгает; вы прыгаете выше — хвост прыгает выше. Так вы и привыкнете бегать за собственным хвостом, так и бывает.

Вопрос этот задал Арупа.

Послушайте старого пса. Куда бы вы ни пошли, хвост следует за вами. Надо понять следующее: нет ничего ценнее этого, будьте полно­стью поглощены тем, что делаете. Не думайте, делаете ли вы что-то великое или нет. Если вы моете пол, пусть это полностью по­глотит вас. Если вы готовите, пусть это полностью поглотит вас. Если стираете — пусть это полностью поглотит вас.

Когда вы растворены в том, что делаете, ваше "я" исчезает. Тогда для "я" не остается места. Именно в это мгновение, когда "я" нет, есть счастье.

Я бы сказал так: "я" — это несчастье; отсутствие "я" — счастье. А "я" суще­ствует только тогда, когда вы расщеплены. Когда вы гармоничны, "я" нет. Танцуя, вы становитесь танцем, "я" исчезает. Когда поете, становитесь пением, "я" исчезает. Сидя молча, ничего не делая, вы становитесь этим бездействием, "я" исчезает. Действуя или бездействуя, запомните одно: растворитесь в этом, чем бы оно ни было. Вы вышли утром на прогулку; полностью погрузитесь в это, забудьте все о себе, забудьте все о счастье, забудьте все о кис­лороде и о том, что он полезен, забудьте все прочитанное о пре­красных переживаниях во время утренней прогулки, забудьте все, просто гуляйте. И однажды вы увидите, что вы полностью здесь, - вас посетило счастье.

Вы будете терять контакт снова и снова; всякий раз, когда вы начнете о нем думать, о том, что оно есть, оно уходит. Вы входите — оно уходит, вы выходите — оно входит! Вам невозможно быть вместе. Вы и счастье не можете быть вместе в одном месте — это невоз­можно.

Начните терять себя. Вы, должно быть, слишком стремитесь к этому, вы, должно быть, постоянно думаете об этом, вы, должно быть, постоянно планируете, как его достичь, поэтому его никогда не будет. Если вы слишком стремитесь к счастью, будет только ад, если забудете о нем, — это самое естественное явление. Ему меша­ет самосознание, оно делает все очень узким. Когда самость исче­зает, когда самосознание исчезает, вы безмерны, как небо, оно вдруг вливается в вас.

Так что, искусство быть счастливым — это искусство забыть. Слыша это, запомните: не начинайте тут же планировать — как забыть, как не думать о счастье, иначе вы опять — в той же ловушке.

Вопрос не в том "как", просто делайте "так", и все. И не откладывайте это на завтра, на часок, сделайте это сейчас, в это самое мгновение. Послушай меня, Арупа: в это самое мгновение весь стань слухом. Не думай о том, что я говорю, не пытайся понять, не пы­тайся строить планы, соразмерять, просто слушай, просто будь здесь со мной в это мгновение — и счастье будет здесь. Молча, слушая внимательно и чутко, без всякой самости, как можно упу­стить счастье? Никогда не слышал, что кто-то упустил счастье, будучи молчаливым, внимательным, забыв о себе, растворив­шись.

Если вы не сможете раствориться в моих словах, в моем присутствии, трудно вам будет раствориться где-то еще. Слушая меня, просто слушайте, и пусть это случится в это самое мгновение.