Похожие публикации

Какие сорта картофеля самые вкусные?
Документ
Вкус картофеля зависит от его сорта, в частности от количества крахмала в нем – сорта картофеля с высоким содержанием крахмала считаются вкуснее. Такж...полностью>>

Ф. И. О. писать полностью
Документ
К. от студента(-ки) курса магистратуры группы №___ (Ф.И.О. писать полностью) ЗАЯВЛЕНИЕ Прошу Вас утвердить место прохождения научно-исследовательской ...полностью>>


Документ
Цель: познакомить учащихся с новым числом 6 и соответствующей ему цифрой; формировать умения писать цифру 6; упражнять в сравнении чисел, составлении ...полностью>>

На участие в тренинге 19- 20 ноября 2013 года
Документ
ЗАЯВКА на участие в тренинге 19- 0 ноября 013 года «Применение на практике требований стандарта ISO/IEC 170 4: 01 » ФИО Организация Адрес Должность Те...полностью>>



Иван Тинин (И С Т О Р И Я Г Л А З А М И О Ч Е В И Д Ц А) ДИНАСТИЯ ТИНИНЫХ И ИЖЕ С НИМИ ВОСПОМИНАНИЯ Волгоград 2001

В самом деле, больше никто меня за эти вагоны не дергал.

Вызвали меня как-то в комендатуру в качестве переводчика. А в армии если ты переводчик, то должен переводить со всех языков. Я и переводил с сербского, румынского, а вот теперь предстояло переводить с венгерского. Правда, венгры знали или сербский, или немецкий язык. В общем, как-то справлялся с обязанностями переводчика. Одним словом, пришел я в комендатуру. Там сидела маленькая, очень элегантная, я бы не сказал старушка, женщина в летах. Это была известная тогда актриса Франческа Гааль. Она пришла к нам с жалобой на советских солдат, забравшихся в ее имение и своровавших часть из ее 1500 артистических платьев, в которых она играла в фильмах и на сцене. Я перевел ее жалобу в том числе и последнюю фразу, адресованную коменданту. В ней сообщалось, что если украденное не будет немедленно найдено, Франческа Гааль отправит свою жалобу самому Сталину. Имя Сталин в то время для советского человека звучало как приказ. Комендатура тут же нашла наглецов, посягнувших на собственность актрисы. Но солдаты, когда их поймали с поличным, были очень удивлены претензиям актрисы:

— Вот склочная баба, — сказал один из них, — у нее столько платьев, а ей жалко несколько десятков.

Наконец мы вошли в южную часть Австрии, в провинцию Грац, небольшой городок Лейбниц, в котором были прекрасные 2-3-этажные дома, утопавшие в зелени. Штаб нашего управления разместился в трехэтажном особнячке, а сами мы поселились рядом с ним в двухэтажном доме на первом этаже. Хозяева дома перешли на второй этаж. Около нашего штаба кто-то из нас нашел большую железную дверь, вскрыли ее. За ней оказался погреб с несколькими тясячами бутылок белого вина. Солдаты начали таскать эти бутылки. Но полковник, узнав об этом, поставил у двери пост, чтобы вино не разворовали. И все же через два дня, когда он послал в погреб за вином, то его там не оказалось. Как солдаты умудрились растащить бутылки через пост, неизвестно. Напротив этого погреба по улочке, где стояли дома, обвитые плющем, виноградными побегами, а у домов всюду росли цветы, был дом, фасад которого выглядел как шахматная доска, но с разноцветными квадратиками порядка 50 штук. Эти квадратики оказались ульями. В самом доме стояла прекрасная аппаратура с никелированными трубами и различными бачками для выдавливания меда. Мы приходили в этот дом к фрау, и она наливала нам бидон меда из огромного бака за коробку сигарет.

На чердаке дома, где мы жили, в печной трубе, укрепленной параллельно потолку, было найдено нами несколько десятков копченостей — окорочка, колбасы и просто куски мяса. Восхищаясь этим изобилием, мы никак не могли понять, почему немцы полезли на Россию. Что им от России было нужно, когда они жили намного лучше россиян. В связи с этим я вспомнил записки Ф.И. Достоевского о войне, которую вела Россия с турками за освобождение болгар. Он писал (излагаю по памяти): «Когда русские солдаты шли освобождать болгар, то думали, что встретят измученный, рваный народ в разбитых хатах без средств к существованию. Пришли и увидели сытых розовых болгар и болгарок, прекрасные крытые черепицей дома, упитанный скот и вспомнили свои курные избы, худющий скот и больных детей. Кого же нужно было освобождать?» Так и тут получилось. Неизвестно, кто кого должен был завоевывать.

Рядом с Лейбницем находился немецкий концлагерь. Мы освободили всех заключенных и, пока с ними не разобрались кто откуда, согнали их на площадь перед костелом. Заключенные сгруппировались под своими флагами: французским, английским, чешским, итальянским и даже норвежским. Советских пленных среди них не оказалось. Интересно, как разные народы в одинаковых условиях по-разному вели себя. Итальянцы нашли где-то аккордеон и горланили свои арии. Педантичные англичане не позволяли себе сидеть даже на тротуаре и ходили думу думали. Французы более скромно, но тоже как и итальянцы, горланили свои песни и при этом играли в карты. Лучше всех из пленных почему-то были одеты англичане. Они важно расхаживали в своей военной форме с погонами и знаками отличия. Местные жители приходили к пленным на площадь, приносили что-нибудь из еды или одежды. Любопытным оказался на этой площади слет народов Европы, которых Германия сумела согнать в одну кучу. Вскоре всех пленных забрали соответствующие органы, и площадь опустела.

В Лейбнице меня застал День Победы. Всегда, когда задают ветеранам вопрос: «Как вы встретили День Победы?», начинается рассказ о том, какое было ликование, радость, как зачехляли пушки, как пили за победу, ведь праздник ощущался всюду.

У меня же ощущения остались несколько другие. Я уже говорил, что в мои обязанности входило подавать каждый вечер сведения на Бодо о расположении и группировке артиллерии болгарской армии. Но тут, наконец, пришла победа. На радостях мы выпустили в небо месячный запас патронов, устроив таким образом салют. Я уже подумал, что мне не надо ходить на станцию связи и подавать всякие сведения на Бодо, но меня вызвали на станцию за получением такой короткой телеграммы: «Военному чиновнику Тинину. Где сведения. Неделин». Я набросал вчерашние данные и послал адресату. Но в ответ снова получил телеграмму: «Где катюши. Неделин». Дело в том, что в последний месяц войны болгарской армии был передан дивизион катюш. Они не подчинялись нашему командованию, но выполняли наши тактические задачи. Об их расположении я ежевечерне докладывал. Но тут пришла победа. Дивизион катюш почему-то не появился в расположении 57-й армии, и я ничего не мог доложить о них начальству. Телеграммы одна за другой шли от Неделина с одним и тем же текстом: «Сообщите, где катюши?» Но никто не знал, где эти катюши. Я пошел к полковнику и доложил ситуацию. Он сказал:

— Да, дело серьезное. За исчезновение катюш голову снимут.

К нашему разговору подключился полковник Иванов из спецотдела 57-й армии и давай нас терзать и пугать наказанием. Тогда мы решили послать в места, где бывали эти гвардейские минометы, мотоциклистов. Прошло три дня, в течение которых я не мог спать, потому что меня все время пугал полковник Иванов:

— Тинин, ты заплатишь за эти катюши.

И снова я ходил и расспрашивал всех о стоимости одной катюши.

В обед третьего дня приехал весь в пыли мотоциклист и сообщил, что в горах на территории Австрии над городком есть монастырь. Ему местные жители рассказали, что туда приехали какие-то машины и солдаты в зеленых фуражках выгнали всех монахов из монастыря:

— Я подъехал к монастырю, — продолжал мотоциклист, — а какой-то солдат как дал очередь из автомата и крикнул: «Пошел вон!» Я быстро смылся.

Сомнений не оставалось, что это были те солдаты с катюшами, которых мы искали. Узнав о победе, они не захотели возвращаться в свои части и заняли этот монастырь. Мы на трех машинах и с мотоциклистами поехали к этому монастырю. С нами был полковник Иванов. Подъехав к воротам монастыря, мы тоже чуть не угодили под автоматную очередь. Тогда полковник Иванов вышел из машины и закричал:

— Какая часть? Почему стреляете? Кто ваш командир?

— Иди ты, кто ты такой? — услышал он в ответ.

— Я следователь особого отдела штаба 57-й армии. Немедленно откройте двери!

Солдатик, который вел переговоры с полковником Ивановым, стоя на толстой стене монастыря, сошел с нее, чтобы, видимо, посоветоваться со старшими в их группе. Наконец двери нам открыли.

Что там было?! Весь личный состав, как говорят в официальных сводках, был смертельно пьян во главе с командиром, которого так и не смогли разбудить.

Все стало ясно. Они ушли от опеки начальства, забрали монастырь, в нем оказалась уйма бутылок и бочек с вином, и три дня праздновали День Победы. Правда, к чести этих вояк должен сказать, что десяток катюш они поставили в ряд, зачехлили их. Катюши находились в полной боевой готовности.

Мы решили вывозить этот дивизион, но как? Солдаты, они же шоферы, были в доску пьяными. Наших шоферов к катюшам не допускали. Пришлось отправить в штаб соседней советской дивизии мотоциклиста с полковником Ивановым. Через три часа сюда прибыл Студебекер с группой солдат и шоферов. Пьяных солдат штабелями уложили на сундуки с ракетами на грузовики. Так этот дивизион вместе с катюшами был выведен из монастыря и вернулся в свою часть.

Я с облегчением вздохнул и подал телеграмму генералу Неделину с таким содержанием: «Дивизион катюш отбыл в расположение 57-й армии, где в настоящее время и находится». О расположении и группировке артиллерии болгарской армии здесь я уже ничего не сообщал. Да он больше и не интересовался этой артиллерией, потому что война в Европе закончилась. К победе люди шли с 1 сентября 1939 года. Шли трудно и мучительно. В результате этой войны были разбиты многие города, сгорели в пламени сражений тысячи сел, убито несколько десятков миллионов человек, были перекроены государственные границы. Одним словом, для людей Европы эта война стала страшным несчастьем. К тому же полный день победы практически еще не наступил. Праздновать его было рано. Шла война на Тихом океане. Но это, казалось, было так далеко от нас, что нас события того региона не интересовали.

Началось возвращение болгарской армии домой. Солдаты везли домой с войны разные трофеи, кто машину, кто дорогой шкаф, кто подсвечники из бронзы и серебра, а я вез тяжелейший том мирового атласа, который выменял в Вене на 10 пачек папирос. Кроме того, из окон каждого пульмановского вагона, где находились болгарские солдаты, выглядывали симпатичные мордочки венгерок. Они решили уехать из своей, по их мнению, разбитой родины в Болгарию. Не знаю, что их ждало там. Ведь болгарское село в сто раз было более запущенное, чем венгерское.

У меня в Венгрии тоже была любовь. Ее звали Пирушкой Карбуцки. Красота этой женщины была просто ослепительной. В Болгарии, например, все женщины мне казались на один манер — так, средненькими, редко здесь встретишь красавицу или дурнушку, все средненькие. А вот в Венгрии женщину или совсем не замечаешь, или останавливаешься перед ней с открытым ртом. Так вот, когда я приходил с ней в Капошваре в театр, где мы садились непременно в партере на первый ряд, зрители смотрели не на сцену, а на мою красавицу.

Вы спросите, почему меня удостоили чести сидеть в партере на первом ряду, отвечаю. У меня был закадычный друг еще по Софии, который служил начальником почты армии, Тодор Пенев. Он ежедневно получал из Болгарии посылки с такими адресами: «Самому храброму болгарскому солдату», «Лучшему артиллеристу Первой болгарской армии» или «Самому красивому солдату». Такие посылки он должен был под расписку кому-то вручать. Но ездить по частям, да еще проводить там опрос, кто самый-самый, у него не было возможности, да и не хотелось. Поэтому почти каждый день я приходил на почту и получал таких одну-две посылки, тут же раскрывал их и делился содержимым с почтарями. Остальное в посылках я уносил и подкармливал артистов оперетты. Им доставались конфеты, балканский сыр, луканка (копченая колбаса), различные печенья. Так я оказывался и самым храбрым, и самым метким, и самым красивым солдатом болгарской армии. Артисты же с удовольствием давали мне на каждый спектакль два места в первом ряду.

Пирушка меня любила и очень просила, чтобы я взял ее с собой в Болгарию. Она твердила мне: «Ты же гроф (граф)», то есть надежный для жизни человек. Но какой там граф. Я был всего-навсего русским эмигрантом, главным делом которого стал посильный вклад в окончание этой войны. Я сам возвращался в Болгарию и не знал, как она меня примет. Мне некуда было везти Пирушку. Мы расстались с плачем. Я до сих пор жалею о своем поступке. «А может быть, нужно было ее взять с собой?» — каждый раз спрашиваю я себя. Кстати, имя Пирушка по-венгерски означает Краснушка. Прекрасное имя!

В Болгарию мы ехали через Югославию. Но поскольку с югославами у нас были старые счеты, то было приказано ни на одной из остановок не выходить. Кроме того, солдаты закрашивали на вагонах буквы БДЖ (Былгарски дыржавни железници) и ставили трафарет СССР, а также два молотка — эмблема наших советских вагонов. Я спросил: «Для чего меняете эмблему?» Мне объяснили, что болгарские, немецкие и венгерские вагоны, если проходили через территорию Югославии, то считались ее трофеями, что только советские вагоны пропускались через эту страну. Болгары меняли номера даже на своих трофейных немецких машинах, которых было немало в болгарской армии, потому что они считались трофеями сербов и должны были остаться у них. Много хитростей проявляли и те, и другие, чтобы обмануть друг друга.

И вот мы прибыли в родную Болгарию, но она показалась мне уже не очень родной и не такой, какой мы ее оставили. Куда-то исчез революционный подъем и азарт. Болгария стала продуманной, проводила более плановую чистку своих рядов. Об этом свидетельствует хотя бы то, что по приезде в страну я узнал, что моя мать как жена белогвардейского офицера была интернирована из Софии в Панагюриште — городок на южных склонах Балканского хребта.

Но я был еще нужен новому правительству, и меня не уволили из армии, а послали в курортный городок Варну, где для офицеров болгар проводились курсы советского стрелкового оружия. Болгарская армия перевооружалась на советский манер. Но советского оружия не знали даже офицеры. Для них и читался соответствующий курс, а я переводил лекции с русского на болгарский язык. Одним из читавших этот курс был старший лейтенант Ваня Дубов. С ним все время происходили какие-нибудь каверзы. Раз он побил одного болгарского старшину за то, что тот не отдал ему честь. А на обсуждении этого инцидента он сказал:

— Не могу видеть этот курортный полк.

Дело в том, что в Варне все без исключения из восьмого пехотного полка ходили в шортах, с раскрытым воротом и засученными рукавами гимнастерки. Конечно, это было не по советскому уставу, и Ваню Дубова очень раздражало. А однажды Ваня перевернул обеденный стол в казино. За ним сидели советские офицеры, и один из них сказал, не помню по какому случаю:

— Вот что Ваня, на Руси всегда была присказка: лодыри в артиллерии, пижоны в кавалерии, пьяницы во флоте, а дураки, Ваня, в пехоте.

Он был из пехотной части, и камень был брошен явно в его огород. Вот нервы у старшего лейтенанта и не выдержали.

Каждые две недели на мысу Галата проходили показательные стрельбы курсантов. Стреляли бронебойными снарядами по котлу корабля, который валялся на берегу. Пробивало здорово. Как даст такой снаряд, так дым вылетал из дырки. Стреляли из 80- и 120-миллиметровых минометов. Здесь тоже не обошлось без курьеза. Однажды один болгарский поручик взял да и засунул мину в трубу миномета не хвостом, а носом. Ваня Дубов первым понял ситуацию и закричал:

— Ложись!

Я лег и почувствовал, что что-то подо мной шевелится. Это оказался болгарский начальник курсов полковник Аршинов. Лежа, я сложил руки по швам и сказал:

— Извините, господин полковник.

— Ничего, лежите, — ответил он.

Мы лежали, но мина не взрывалась. Наверное, в трубе был нагар от предыдущих выстрелов, и мина шла немного перекосившись, не попадая на жало. Что делать? Решили завязать веревки и перевернуть трубу, чтобы мина вывалилась наружу. Но тут возникла проблема: как перевернуть трубу. Затем от кого-то последовало предложение расстрелять эту трубу с расстояния. Пока мы спорили да решали, что делать, Ваня Дубов подошел к миномету, сунул руку в трубу и вынул мину. У всех сразу отлегло с души. Молодец Ваня Дубов!

И С Х О Д

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН, ВРЕМЯ ТРЕВОГ

В октябре курсы закончились. Я вернулся в Софию. В полку посмотрели на мои документы и велели идти в дирекцию полиции. Пришел. Там развернули папки и сказали:

— Поскольку ваша мать интернирована как белогвардейка в Панагюриште, приказано и вам ехать туда же.

Я в ответ попытался предъявить им доводы, которые, на мой взгляд, давали мне право на исключение:

— Я участник двух фаз войны, — говорю им, — был в Македонии и Венгрии, награжден орденом за военные заслуги и буду интернирован?

— Такой у нас порядок, — неумолимо отвечали мне.

Ничего себе порядок, новый порядок. Я не знал, что делать и как остаться в Софии. Пошел к моему закадычному другу Вильгельму Прагеру, родившемуся, как и я, в Болгарии, рассказал ему о своих делах, а он мне о своих:

— У нас еще хуже. Типографию объявили государственной (народной) собственностью, правда, директором временно оставили моего отца, но прислали какого-то коммуниста, который ничего не делает, но следит, что делают в типографии другие. А тебе я советую: никуда не уезжай. Если придут за тобой, покажи им орден. Ты же герой. Тебя не тронут.

Я так и поступил. Пришел в свою квартиру на улице Васил Друмев и написал маме письмо: «Вернулся с войны, а меня тоже посылают к тебе. Но я не поеду».

В ответ через неделю моя мать прислала мне тяжелую посылку с петмезом (нардеком), с охотничьими колбасками, с куском копченого мяса, с банкой маринованных перцев и помидоров. Я понял, что жилось ей там гораздо лучше, чем мне в этом разбитом городе.

Это было второе интернирование в нашей семье. Первое произошло в 1941 году в сентябре, когда исчез мой отец. Мы в панике бегали искали его, узнавали, где он. Но вскоре отец прислал письмо из села Брежане, южнее Видина, недалеко от югославской границы. Оказалось, что он в очередном кабаке по пьянке рассказывал своим друзьям, что видел под Софией десант советских солдат, которые заняли аэродром Бужурище. В кабаке были «СС» — секретные сотрудники. Они доложили куда надо о моем отце, и тот проснулся утром в дирекции полиции. Полиция по этапу отправила его в село Брежане к крестьянам в качестве работника. Там он жил в крестьянской семье, собирал урожай, кормил скот, следил за птицей. Освободили его уже в 1942 году, но он ни на кого за это не имел обиды. Так, видимо, нужно было его удалить за разглашение военной тайны.

Но он там жил и не тужил, а что было делать мне. Ни денег, ни работы. Я пошел к дружкам моего отца — к малярам. Они меня встретили в корчме (их офис) очень тепло и сказали, что возьмут на работу, если я буду так же трудиться, как и мой отец Григорий Иванович. Потом помянули его, потому что он погиб еще при бомбежке английскими самолетами Софии, да так, что и могилы, то его нет. Я дал слово, что буду работать не хуже моего отца и был принят в бригаду.

В это время маляры работали в школе недалеко от обелиска русским воинам, на котором была надпись: «Не нам, не нам, а имени Твоему». Обелиск стоял при выходе из Софии в Княжево. После ремонта в этой школе должна была поселиться советская часть. Здесь же работала солдатская столовая, где мы и обедали. Когда мы приходили в столовую, то любой старшина командовал: «А ну, рядовые, дать дорогу рабочему классу». Все расступались, мы брали первое, второе и компот и садились за столы. Вот тогда-то в этой столовой я впервые в своей жизни ел перловую кашу с американской тушенкой. Прекрасная вещь! С тех пор я никогда такой вкусной каши не ел.

Расплачивались с нами за работу каждую субботу в кабаке. Мы приходили туда. Наш бригадир по фамилии Борщ приезжал к нам на велосипеде и привозил заработную плату. Мы садились все за стол, выпивки на нем пока еще не было, и начиналось демократическое разбирательство того, кто что сделал за неделю. Наконец, дошла очередь до меня. Борщ спросил:

— Как работал Иван?

— Как его отец, — ответил один из маляров, — я его поставил на самое трудное дело, счищать потолки шпателем. На него всю неделю сыпалась штукатурка, а он все время молчал и работал.

— Так сколько ему дадим? — снова спросил Борщ, — 200 левов?

— Нет, — зашумели маляры, — давайте дадим 300 за работу и за его отца.

Это была моя первая заработная плата в мирное время. А через две недели я стал полноправным членом их бригады и получал уже 400 левов. Но после получки меня все время отправляли из кабака домой со словами:

— Молодой еще. Потом научишься.

Я уходил, а они оставались в кабаке пропивать деньги, и мало кто из них приносил половину выручки домой.

Работа маляра, конечно, почетная, но мне хотелось заняться чем-то более интеллектуальным. Я вспомнил о своем университете и профессоре Китанове, которому до службы в армии рисовал учебные картины по ботанике. Пошел в университет. Профессор Китанов обрадовался мне совершенно искренне как старому другу, с которым можно поделиться своей радостью о том, что его не уволили из университета как якобы фашистского профессора. Он сразу же дал мне работу — написать на листе ватмана клетки тыквы в разрезе, которая по латыни называется «кукурбита пепо». Кроме этой тыквы, я получил задание написать еще десяток овощей и фруктов в таком же виде. За каждую картину мне платили тут же 20 левов, не заставляя ходить за деньгами ни в какую кассу. Я начал рисовать. Причем никто мне не устанавливал никаких сроков окончания работы. Я работал по мере материальной необходимости. Нужно мне было купить туфли — я рисовал пяток картин. Нужно с девицей сходить в ресторан — я рисовал еще столько же. Тут я познакомился с прекрасным художником Сергеем Ивойловым. У него не было ни работы, ни квартиры. Я предложил ему вместе со мной рисовать эти картины. Но у него был слишком творческий подход к делу. Как-то, когда я принес очередную партию написанных картин, профессор Китанов вдруг мне сказал:

— Что Вы здесь нарисовали? В этом цветке должно быть ровно шесть тычинок, а Вы сделали десять. В нашем деле нужно быть точным.

Профессор, конечно, не знал, что рисовал не я, а мой друг-художник. Я ему об этом не сказал, принял замечание на себя, а с Сергеем пришлось расстаться, чтобы из-за него не потерять хорошую работу. Не пришелся он науке ко двору, потому что писал слишком красиво и с фантазией.

Однажды часа в два ночи послышался стук в дверь моей квартиры. Я открыл ее и увидел перед собой Ростика Павчинского. Он, как всегда, дул себе в кулак, видимо замерз:

— Ванька, дай заночевать до утра.

— Заходи, ночуй.

Одет он был в синюю форму болгарской полиции. Полицейских в этой форме давно уже выловили как представителей старого режима. В их форму из хорошего сукна в Болгарии одевали политзаключенных. Это было сделано очень мудро, потому что если такой заключенный убегал из тюрьмы, то его сразу же ловили как полицейского.

Я спросил его:

— Откуда ты?

И он поведал мне свою историю. В 1943 году он ушел служить в армию генерала Власова, охранял в Югославии мосты, туннели. Потом ему эта служба надоела, и он сбежал из армии в Софию, то есть дезертировал. Я и другие его друзья знали об этом и раньше, но не выдавали его властям. Дальше он мне рассказал, как пришли советские войска и арестовали его. Попал он в Смерш. Его ввели в комнату. Там сидела тройка. Они зачитали ему обвинение и тут же решение суда: «За измену родине, за нарушение присяги расстрелять». Ростик Павчинский, сникнув, пошел к двери, но тут остановился и сказал:

— Но я присягу Советской армии не давал. Я болгарский подданный.

Тут трое переглянулись между собой, а один из них спросил другого:

— Что ты мне тут написал насчет присяги?

Этот другой ответил:

— Ну не переделывать же бумагу. Все и так ясно.

Но третий неожиданно добавил:

— А как насчет того, что он болгарский подданный?

— Да шут с ним, — сказал самый главный из них, — увести его.

После этого допроса его держали дня два в подвале, потом вывели наверх и передали болгарским властям. Болгары в свою очередь ему сообщили, что если по советским законам ему грозило 25 лет лишения свободы, то по болгарским — десять лет. И на том спасибо. После оглашения приговора по-болгарски его повезли в какую-то школу недалеко за полотном железной дороги. Школа была окружена одной полосой колючей проволоки и охранялась только у входа одним солдатом. Там надели на него синюю форму полицейского царского времени, даже погоны не сорвали, чтобы в случае побега народ мог его сразу поймать. В тюрьме в его обязанности входило ездить каждый день на телеге в город за покупками для кухни. Но тоска его одолевала страшная, и он придумал убегать ко мне каждый раз в час ночи из концлагеря, подлезая под проволоку. У меня спал до пяти утра, а потом снова убегал обратным путем в свою родную тюрьму. Так он гостил у меня раза четыре, а потом перестал появляться. Я потерял своего друга Ростика и только в 60-х годах узнал, что он живет в Канаде. В настоящее время мне написали из Америки, что Ростик Павчинский служит в Толстовском фонде под Нью-Йорком.

Наверное, самым страшным временем для нас, эмигрантов, были 1945—1946 годы. Болгары старались выслужиться перед советскими службами и арестовывали не только русских, но и болгар. Если в СССР арестовывали с формулировками «классово чуждый элемент» или «враг народа», то в Болгарии с более мягкой — «случайный человек». Меня, скажем, увольняли с работы, а я доказывал, что имею благодарности за труд. Тогда власти говорили: «Это все случайно» — и увольняли. К тому же мы не могли обратиться за защитой в советское посольство, потому что, будучи русскими, не были советскими гражданами. Многие из нас выжили только потому, что сами болгары в это время также оказались не в лучшем положении, сочувствовали нам и относились к нам очень хорошо вопреки болгарским властям. Многие из моих друзей, отцы которых имели магазины, предприятия, прекрасные дома и квартиры, в одночасье утратили все и просто оказались нищими. Пошла страшная эпидемия доносов. Доносили на тех, у кого отец, скажем, был писарем в сельсовете или мать была знакома с фабрикантами и т. д. Все они для властей считались подозрительными людьми. Иногда доносы были просто идиотскими. В этот период я работал в советской экспедиции. Меня вызвали в отдел кадров и сказали:

— К нам поступили сведения, что Вы до революции в России были белым генералом.

Я объяснил им, что, во-первых, до революции не было белых или красных генаралов, а были просто генералы; во-вторых, я не мог быть этим генералом, потому что родился в Болгарии уже после Гражданской войны. Деятель отдела кадров посмотрел на мои документы, которые были у него, и сказал:

— Все это правильно, но мы должны проверить поступившие сведения и взять Вас на заметку.

— Хорошая работа, — подумал я, — других что ли дел у них нет.

Национализировались, то есть просто отбирались у прежних хозяев, фабрики, предприятия, заводы и даже мелкие мастерские. Но при этом новая власть сообразила, что некому будет работать и организовывать дело, если выгнать их прежних владельцев. Поэтому было принято мудрое решение. Прежних владельцев оставили на их местах, но посадили на зарплату без права собственности. Магазины, отели, рестораны и прочие заведения были объединены в огромный концерн под диким названием «Хоремаг» (хотели, ресторанти, магазини). Эта реорганизация и национализация сразу же породила дефицит продуктов в Болгарии, которая не знала его даже во время войны. Появились талоны на хлеб, бесконечные очереди, которые болгары называли «опашками», то есть хвостами. Перестали существовать русские клубы, различные организации, комитеты. Осталась не закрытой только русская церковь, куда мы все приходили.

А тут возник новый поворот судьбы. 14 июля 1946 года вышел указ Сталина, по которому все бывшие подданные Российской империи и их потомки приглашались получать советское гражданство.