Похожие публикации

Решение №380-10-13 от 21 октября 2013 года г. Красноярск Резолютивная часть решения оглашена на заседании Комиссии 10 октября 2013 года. Вполном объеме решение изготовлено 21 октября 2013 года
Решение
Комиссия Красноярского УФАС России по рассмотрению дел о нарушениях антимонопольного законодательства в составе: председатель Комиссии – Захаров В.М.,...полностью>>

Н. Ю. Мельникова Примерный перечень вопросов к зачету по курсу «Цивилизация и спорт»
Документ
Перечислите основные типы цивилизации. Что вы знаете о природных сообществах. Дайте характеристику восточному типу цивилизации. Что представляет собой...полностью>>

Текст 5 Прочитайте текст и выполните задания
Документ
Как чудесен и свеж необ(?)ятный лес, в который в(?)езжаем мы за деревенькой! Направ… и налев… над нами высятся бол(?)шие столетние сосны. В голубое не...полностью>>

Обновление разума
Документ
Есть вещи, которые необходимо делать независимо от нашего понимания, просто потому, что это жизненно важно. Пренебрежение в этих вопросах влияет на жи...полностью>>



Иван Тинин (И С Т О Р И Я Г Л А З А М И О Ч Е В И Д Ц А) ДИНАСТИЯ ТИНИНЫХ И ИЖЕ С НИМИ ВОСПОМИНАНИЯ Волгоград 2001

Я ему как-то сказал в беседе:

— Нигде в Европе не видел на дорогах рассыпанное зерно. Там его перевозят в мешках с поля на ток, а потом на элеваторы.

— Эх, милый ты мой, да и мы покрываем зерно пологом, но эти шоферы не закрепляют его, а просто накидывают. Полог развевается на ветру, и зерно еще больше развеивается, чем без полога. Нет у нас денег на мешки, а зерна много.

— Или вот еще, что я заметил, — продолжил я. — В Дубовке нет ни брынзы, ни овечьего молока, а огромные стада овец бродят по степи. В Болгарии овечье молоко в большом почете.

Он посмотрел на меня удивленно:

— Что, в Болгарии овец доят? Оно и понятно. Болгария — страна бедная. У нас же коровы часто бывают недоенными. А вы хотите, чтобы мы еще овец доили.

Такие рассуждения мне показались очень странными. Значит, у бедной страны есть овечье молоко, а у богатой его нет. Но я не стал спорить с Николаем Ивановичем об этом и продолжил высказывать свои наблюдения:

— Я как-то увидел, проезжая по полям, что на земле остается много неубранных арбузов. А ведь когда-то казаки варили прекрасную вещь, нардек — арбузный мед. Нельзя ли возобновить производство этого меда, но уже на фабрике? — по наивности спросил я.

— Эх, дорогой мой, — воскликнул председатель исполкома, — нас никто не спросит за нардек, есть он или нет, а вот за пшеницу, горчицу и за овес с нас дерут по плану. А что не в плане, то черт с ним.

Довольно исчерпывающее объяснение получил я и этому своему наблюдению, но все же не унимался и продолжал давать советы:

— Помню, в Болгарии во время войны продавалось арбузное масло из арбузных семечек. Вы знаете, это масло очень вкусное. Там перед магазинами всегда стояла емкость с надписью «Приносите сюда арбузные семечки». Так вот у нас арбузов полно, и есть горчичный завод. Может быть, можно начать делать масло из этих семечек.

— Да, предложение хорошее, — сказал Николай Иванович.

Ну, думаю, наконец-то что-то ему понравилось из моих наблюдений, и это предложение принесет пользу Дубовке. Но он тут же, размышляя дальше, разочаровал меня:

— Да что там говорить. Тогда на завод надо ставить новое оборудование, а ссуду на его покупку нам никто не даст. Пусть эти арбузы гниют на полях.

Стало быть, и этот болгарский опыт никак не вписывался в советское производство, но председатель Дубовского исполкома не отказывался слушать дальше мои наблюдения и советы, и я продолжал:

— Николай Иванович, скоро начнут заливать после пуска Волжской ГЭС часть нашей территории под Сталинградское водохранилище, и дом Степана Разина или дом атамана Персидского окажется у самой кромки воды. Здание уникальное, построено из старого бутового камня. Не разрушайте его, а дайте распоряжение укрепить берег. В нем можно открыть кабак специально для иностранцев, скажем, с названием «В набежавшую волну» или «Из-за острова на стрежень». Уверяю Вас, отбоя не будет от посетителей в этот дом Степана Разина. Можно также для большей привлекательности одеть официантов в русские рубахи, а по стенам развесить глиняную посуду и оружие того времени. Представляете, какой солидный доход Дубовке будет приносить этот дом. Если бы он стоял в Голландии или Германии, то его бы не разрушали, а приспособили примерно так, как я сказал.

— Да, — многозначительно и с сожалением вздохнул Николай Иванович. — Мы не Голландия и не Германия. Жалко, конечно, но пришел приказ разрушить его, вот мы и разрушаем.

Бессилие Николая Ивановича перед ситуацией и его понимание проблемы вдохновляли меня на продолжение разговора о несуразностях в советском производстве. Я надеялся, что когда-нибудь мои советы все же пригодятся здесь, поэтому не скупился на них и высказал председателю исполкома еще одно предложение:

— Я заметил, что для строительства домов в Дубовке везут белый силикатный кирпич из Волгограда. Это дело, наверное, очень дорого обходится казне. Здесь можно позаимствовать опыт у самой дореволюционной Дубовки, когда, насколько мне известно, дома строились из местного красного кирпича.

— А откуда они его брали? — заинтересовался Николай Иванович, имея в виду строителей.

— Делали его на месте стройки дома. Кстати, в Болгарии кирпичи тоже ни откуда не привозят, а делают на месте. Там выкапывают котлован для постройки дома, а из выкопанной глины здесь же на участке делают кирпичи, ставят из них пирамиду особым способом, пересыпают мелким углем, а потом пирамиду поджигают. Она горит и дымит месяца два, а может быть и три. Так получаются красные кирпичи, из которых строят дом.

— Умная мысль, — подумав, сказал Николай Иванович.

Он не только сказал, но и попытался воплотить эту идею в жизнь, передав ее председателю колхоза «Оленьевский» Новикову, который, в свою очередь, послал колхозников на Кубань перенимать опыт по выделке кирпичей. Там работала бригада болгар. Но они пирамиду не засыпали углем, а прокладывали стебли кукурузы и потом поджигали. Получались тоже отменные кирпичи. Не знаю, чему научились у них наши колхозники, только когда затопили печь, выложенную ими из сделанных на месте кирпичей, она оказалась непрочной и дымилась. Так и забросили в Дубовке эту идею.

Живя здесь, мы ощущали много бытовых несовпадений между нами и дубовчанами. Наша семья приехала в Дубовку, естественно, в костюмах из Европы, другой одежды просто не было. Это были белые плащи, в том числе и на детях, узкие брюки, европейские платья. Прохожие на нас смотрели как на инопланетян. Когда я ходил по Дубовке в белом плаще, то меня дубовская детвора спрашивала:

— Дяденька, Вы доктор?

Здесь в то время носили так называемые пыльники — плащ из грубой прорезиненной синей или коричневой материи. Поэтому мой белый плащ воспринимался прохожими как халат доктора. Приходилось объяснять, что плащ может быть и белого цвета. Вместе с нами впервые появились в Дубовке и черные очки, которые, как Вы понимаете, мы носили летом от солнца. И снова наиболее искренняя часть дубовчан, дети спрашивали меня:

— Дяденька, Вы слепой?

Наибольшее внимание здесь привлекли мои узкие брюки и рубашка на выпуск. Меня даже за мой внешний вид как-то вызвали на беседу в райком партии:

— Иван Григорьевич, Вы носите узкие брюки, — укоризненно сказал мне инструктор. — Мы понимаем, что Болгария страна бедная, и там экономят на материи. Но мы же богатая страна, и носим брюки расширенные книзу, чтобы они носки закрывали. Вы же, когда выходите на сцену в своих брюках, то отвлекаете внимание зрителей на себя. Они не слышат, что Вы говорите, а смотрят на брюки. Кроме того, почему Вы рубашку не заправляете в брюки. Это же не по-русски. Да еще она у Вас расстегивается впереди до самого низу.

Действительно, в то время мужские рубашки в нашей стране не расстегивались до конца, но что я мог поделать, у меня была такая рубашка. Но относительно всего остального я пытался объяснить инструктору райкома, что широкие брюки книзу — это тоже европейская мода 20-х годов. Она называлась «Чарльстон». Но в Европе таких брюк уже не носят, а в России эта мода осталась до сих пор. К тому же русские всегда носили рубахи, не заправляя в штаны, да еще перевязывали их кушаком или ремешком. Так что я выглядел вполне по-русски. Но мои доводы никого из партийных работников не убеждали.

Более всего мне доставалось от бабулек, сидевших на лавочках летом на пляже. После образования Сталинградского моря пляж в Дубовке был прямо у домов. Как-то мы загорали всей семьей, играли с детьми в мяч, и он полетел к бабкам. Я пошел за ним. А одна из них не выдержала моего внешнего вида и сказала мне:

— Теперь мы видим, насколько развратно живут люди на Западе. Посмотри на себя, ты вроде бы в трусах, а у тебя все торчит, все видать. Посмотри, как ходят по пляжу наши мужики!

Действительно, мужики ходили по пляжу в черных, так называемых семейных трусах до колен. А женщины были одеты в зеленые или фиолетовые с резинками панталоны и черные лифчики. Я же, как белая ворона, ходил в синих плавках, а моя жена в сплошном купальнике. По тогдашним дубовским меркам это считалось, конечно, аморальным.

В начале 1956 года в конце Заводской улицы был построен дом на четыре семьи, и мы в него переселились. Нам досталась квартира из двух комнат и кухни на шесть человек. Но главным неудобством стало для нас не это, а то, что кухня была проходной. В европейских квартирах кухня считается священным и рабочим местом, а потому располагается в конце квартиры подальше от спальных комнат. Здесь же мы вынуждены были проходить в комнаты через кухню. Такая планировка была у всех квартир дома, и кто такое придумал — не знаю.

Тем не менее мы перебрались в этот дом. Но тут возникла другая проблема. В дом не провели свет. Мы обратились к нашему дяде Сереже, который работал тогда в ремстройконторе, мол, узнайте в чем дело. Он узнал и сказал нам, что в этой конторе нет проводов, чтобы провести свет.

Отвлекусь на время от электрических проблем, и раз уж я вспомнил снова про дядю Сережу, то расскажу интересный эпизод из его производственной деятельности в ремстройконторе.

Об уникальности этого человека, мне кажется, в Дубовке помнят до сих пор. Когда мы приехали сюда, его взяли на работу десятником в ремстройконтору с зарплатой в 600 рублей. Потом после хрущевской денежной реформы в 1961 году его зарплата превратилась в 60 рублей. Работая десятником, он отличался исключительным трудолюбием, дисциплинированностью и обязательностью. Эти качества были утрачены советскими людьми по ряду причин, поэтому удивляли многих из дубовчан, которые сталкивались с Сергеем Васильевичем. А он, в свою очередь, удивлялся некоторым местным порядкам в организации труда. Как-то мы сидели дома после работы. Дядя Сережа что-то писал за столом, а потом позвал меня и сказал:

— Вот смотрите, Ваня, что я должен сделать. Я должен насчитать выручку и закрыть наряд этому рабочему. Мне сказали, что на стройке он таскал кирпичи на носилках. Не могу понять, как он мог один это делать.

Закрыл он в конце-концов наряд рабочему, который умудрился справляться с носилками один. Порядочность дяди Сережи довольно часто являлась тормозом для процветания советского производства.

Нас часто спрашивали: «Если ваш дядя работает в ремстройконторе, то вы, наверное, уже построили себе дом?»

Какой там дом! Дядя Сережа не принес из этой конторы ни одного гвоздя, ни одной щепки.

Вся Дубовка помнила, а может быть, кто-то помнит и теперь, о том, как он однажды отпускал камни с разломанного дома Степана Разина, который стоял на берегу Волги. Кирпичи от него продавались людям, предварительно заплатившим деньги в кассу ремстройконторы. После этого они с квитанцией приходили к Сергею Васильевичу. Однажды за кирпичами пришел грузовик уже к концу рабочего дня, где-то в 16 часов. Хозяин вышел из машины и подал квитанцию дяде Сереже об уплате за 3 кубометра камня. Дядя Сережа посмотрел на часы и сказал, что рабочий день заканчивается в 17 часов, что за оставшееся время загрузить машину камнем невозможно, и предложил приехать на следующий день. Хозяина это не устраивало. Он стал упрашивать сделать погрузку сейчас, ссылаясь на то, что грузовик им дали для этой цели только на сегодня, обещал заплатить за нерабочее время. Доводы оказались убедительными, и Сергей Васильевич согласился. Через три часа погрузка закончилась, и ему за услугу протянули четвертную (25 рублей). Десятник жестом остановил руку хозяина, денег не взял, но вынул из кармана пиджака логарифмическую линейку, которая являлась тогда диковинным техническим инструментом для Дубовки, и начал бурчать, складывая и вычитая цифры:

— Я проработал с Вами 2 часа 40 минут. Это сверх моего рабочего дня, поэтому Вы должны мне заплатить вдвойне.

Покупатели кирпича замерли и подумали: «Да, такого не обманешь. Сейчас как заломит цифру больше 25 рублей».

А дядя Сережа, не обращая внимания на покупателей, продолжал считать из расчета своей месячной зарплаты в 60 рублей и, наконец, сказал:

— С Вас 1 рубль 83 копейки.

Те ахнули и начали выгребать мелочь из своих карманов. А дядя Сережа невозмутимо положил себе в карман честно заработанные им деньги согласно расценке.

В хрущевские времена мы иногда ездили в Сталинград за дефицитными в Дубовке продуктами. Как-то дядя Сережа приехал из такой поездки домой, а мы его спросили:

— Почему же Вы не привезли колбасы?

— Видите ли, Ваня, там была только специальная колбаса для Ворошилова и Буденого — конская. Мы ее с Вами не поймем.

Похоронили мы нашего дядю Сережу в 1969 году в Дубовке под велосипедным номером. Да, именно под велосипедным. Дело в том, что местный горсовет принял решение ввести номера для велосипедов. Но по каким-то там причинам это мероприятие не состоялось, а таблички, заготовленные для него, остались. Их стали выдавать как номера для могил. Не пропадать же добру. Вот и нам выдали на могилу дяди Сережи черную табличку с надписью «Велосипед — 653». Мне кажется, такая дикость была только в Дубовке.

Спи спокойно, добрый, умный и порядочный, наш дядя Сережа. Когда он умер, то я на черной ленте венка от нашей семьи написал по латыни: «Сик тиби терра левис» («Да будет тебе пухом земля»). Дубовчане, конечно, не могли прочесть этой крылатой фразы и возмущенно говорили: «Опять эти болгары написали что-то по-болгарски».

Но вернемся к проблеме освещения нашего нового дома. Когда стало ясно, почему нет света у нас в квартире, я обратился в райсовет к Николаю Ивановичу за помощью. Николай Иванович послал меня к председателю райпотребсоюза. Я пришел к нему, говорю, так, мол, и так, дом построили, а света нет. Нужны провода. Он слушал меня и думал, но не принимал решения. Наконец, я догадался, в чем дело, и поставил ему бутылку водки, и он сразу написал распоряжение, чтобы со склада дали мне 50 метров провода бесплатно. Я привез домой этот провод. Мы вызвали мастеров. Но у них не оказалось каких-то роликов для подвешивания проводов. Тогда я снова пошел по тем же инстанциям, поставил поллитра председателю райпотребсоюза и получил бесплатно полмешка роликов.

На этом мои злоключения не закончились. Рабочие сказали, что теперь они могут провести провода, но их не подключат к сети, потому что у нас нет счетчика. И опять я пошел в райпотребсоюз, уже минуя Николая Ивановича, поставил бутылку кому надо, и мне выдали бесплатно электросчетчик. Тут я уже в который раз задумался об особенностях экономики в советской системе. Получается, что разные по стоимости товары, а именно: 50 метров провода, 70 роликов и один электросчетчик, — имели одну и ту же цену — бутылку водки. Именно она, родимая, являлась очень странной, но твердой валютой. Вот где хранился золотой запас страны — в бутылке.

Наконец, провода провели, счетчик поставили, подключили нашу квартиру к сети. Но в доме не оказалось ни одной розетки. Тогда разрешалось иметь в комнате только одну лампочку и более ничего. Но мы из Болгарии привезли такой патрон для лампочки, у которого имелось две розетки для подключения электроприборов и гнездо для лампочки. Этот патрон назывался «жучок» или «жулик». Мы вкрутили его, а с помощью розеток подогревали пищу и гладили белье, нарушая местный закон. Непонятно, зачем тогда нужно было ставить счетчик, если запрещалось пользоваться электрическими приборами.

Дубовка в то время по количеству столбов для электросети стояла, как мне кажется, на втором месте после Москвы. Каждая организация, каждое предприятие имели свой движок, который давал свет в рабочие помещения. Свои движки имели не только рыбзавод, деревообрабатывающий завод, не только пристань или исполком, но и кинотеатр, детские сады и школы. С помощью этих движков организация должна была также обеспечивать светом дома своих работников. Поэтому до подключения Дубовки к государственной сети после постройки Волжской ГЭС, она была буквально опутана проводами. На маленькую Дубовку приходилось несколько десятков движков, но свет в квартирах все равно довольно часто отключался. Движки не выдерживали нагрузки. Так что строительство Волжской ГЭС было вполне оправданным и жизненно важным делом, по крайней мере, для Дубовки.

На второй год нашей жизни здесь по весне нас включили в список на посадку картофеля около села Оленье. После спада воды в Волге на земле у села оставался прекрасный лес (наносная почва после разлива), где и сажали картошку. Посадка проходила каждую весну, и все организации знали свои места. Но у нашей семьи еще не было здесь своего места. Тогда распорядители этого мероприятия отдали нам землю киномеханика Кузьмичева (Кузыча, как называли его в Дубовке), потому что он не приехал сажать картошку. Мы впервые в жизни занимались посадкой картофеля, но это дело оказалось не таким уж и сложным. Впереди нас шел трактор с плугом, а мы кидали в полосу клубни картофеля. Потом трактор делал вторую полосу и засыпал первую. Мы тем временем бросали картофель во вторую полосу и т. д. В октябре началась уборка урожая. Приехав на участок, мы ужаснулись зарослям картофельной ботвы. Оказалось, что Кузьмичев все же приехал после нас на свой участок и тоже посадил картошку. Кроме того, сосед по участку по имени Чаус, который хромал на одну ногу, почему-то решил, что наша земля бесхозная. Он не заметил, что на ней уже дважды сажали картошку, и решил прихватить этот участок, присоединив к своему. Сажая картофель на своей земле, он то же самое сделал и на нашем участке. Так что на выросшую картошку претендовало аж три хозяина. Образовалась запутанная юридическая коллизия, которую сразу разрешил председатель райисполкома. Он пригрозил Кузычу, что выгонит из кинотеатра, если тот тронет картофель Тининых. А Чаусу напомнил, что у него посажен картофель еще в двух местах: в Малой Ивановке и на берегу Бердии (есть такая речушка). Проблема разрешилась в пользу нашей семьи, и мы в 1956 году собрали с одной сотки 14 мешков картофеля, став самыми богатыми плантаторами в Дубовке.

Кузыч не случайно не приехал вовремя на посадку картофеля. Он был горьким пьяницей и плохо ориентировался во времени и пространстве. По этой причине с ним случались самые разные неприятные истории. Как-то он крутил в кинотеатре «Красная звезда» очередной фильм, перепутал все катушки, и после первой части у него пошла шестая, а после шестой — третья. Публика в кинозале свистела, топала ногами. Потом кинозрители не выдержали издевательства и пошли всей толпой к кинобудке. Но вот Кузыч вышел на балкончик весь обмотанный кинолентами, как матрос с крейсера «Аврора», и сказал:

— Все кончено. Кина не будет. Эта стерва лента соскочила с перемотки и забила всю кинобудку.

Но Кузыч не был одинок в своем беспробудном пьянстве. Директор кинотеатра Николаев, где он, с позволения сказать, работал, тоже любил, как говорят, закладывать за воротник. Этот директор очень гордился своей фамилией, и когда в космос полетел космонавт Николаев, он всем в Дубовке говорил, что это его брат. Третьим в пьяной компании был директор кинофикации района Муравьев. В советское время пьяниц и бездельников практически невозможно было уволить с работы. Трудовой коллектив обязан был заниматься их перевоспитанием. Так вот эта тройка истерзала меня как председателя райкома профсоюза работников культуры. В общей сложности в течение года мы по 10—12 раз на собраниях коллектива разбирали пьянки, устроенные этими деятелями во время рабочего дня. Кстати, в отличие от меня, беспартийного, все эти трое были членами партии. У меня был ограниченный перечень методов воздействия на пьяниц. Приходилось их воспитывать, делать предупреждения, ставить на вид, увещевать и уговаривать не пить хотя бы во время работы. Но эти методы не давали положительного результата. Они как соображали на троих, так и продолжали соображать.

Однажды мне в Дом культуры позвонила второй секретарь по идеологии райкома партии товарищ Белоусова и сказала:

— Иван Григорьевич, нам надоело заниматься этими пьяницами. Сейчас мне позвонил Кузыч и предупредил, что в кинотеатре намечается большая пьянка. Сходите, узнайте в чем дело.

Я пообещал, что как только освобожусь, то непременно схожу в кинотеатр. Но не успел я собраться туда, мне снова позвонила Белоусова:

— Кузыч звонил и сказал, что пьянка отменяется. Можете не ходить.

Меня же, напротив, это обстоятельство заинтересовало. Я подумал: «Почему же пьянка сначала наметилась, а потом тут же отменилась? Здесь что-то нечисто». Пришел я в кинотеатр и застал в бюро начальника кинофикации всех троих «в дымину» пьяными. Я попытался выяснить у Кузыча причину его звонков в райком партии. Оказалось, что Кузыч пронюхал, как Николаев и Муравьев договорились распить бутылку, а его не пригласили. Обидевшись, он пожаловался на них Белоусовой. Но потом обстоятельства изменились. Николаев и Муравьев пригласили Кузыча в свою компанию. Тогда он снова позвонил Белоусовой и сказал, что пьянка отменяется.

Товарищ Белоусова была поставлена мной в известность об этих обстоятельствах. Последняя мера воздействия на пьяниц, которая еще оставалась, было исключение их из партии. Но идеолог райкома партии не воспользовалась ею. И я никак не мог понять, почему явные алкаши и пьяницы продолжали оставаться членами партии? Неужели этим бездействием укреплялись ее ряды?

Но в Доме культуры работали и светлые личности, например Николай Давыдович Шишлянников. Он был на фронте, где служил поваром, а потом 30 лет проработал баянистом в Доме культуры. За это время сменилась добрая полусотня директоров, а Николай Давыдович бессменно все играл на баяне. К тому же он являлся прекрасным мастером и сам делал этот инструмент. Свое мастерство он унаследовал от отца, известного во всей Саратовской губернии мастера баянов.

Я же руководил театральным коллективом. Как-то мы решили ставить спектакль «Машенька». Для его постановки директор Дома культуры определил мне срок в две недели. Я был ошарашен явно недостаточным временем для работы над спектаклем и напомнил ему, что даже Станиславский репетировал один спектакль два года. Но директор невозмутимо ответил мне:

— Ты не Станиславский, а наш Дом культуры не МХАТ.

Не правда ли, веский довод?

Курьезов в этот период моей деятельности было немало. Дубовский Дом культуры разместился в старом двухэтажном здании бывшего купеческого дома, который когда-то назывался народным домом. Здесь купцы проводили свой досуг в подвалах, где размещался ресторан с номерами, бильярдом, оркестром. На первом этаже дома находились комнаты для гостей, а на втором — зал со сценой и фойе. При мне подвала как такового уже не было. Вернее, он был превращен в склад и завален пустыми бочками плодозавода. Этот завод арендовал его за 50 рублей в месяц. В начале 60-х годов мы решили убрать из подвала доски и бочки, чтобы положить туда дрова, потому что плодозавод уже 2 года как не платил аренду. Но предварительно директор Дома культуры послал меня туда с соответствующим договором выяснить ситуацию. Там уже был новый директор. Он посмотрел на договор об аренде и сказал:

— Не я подписывал его и платить не буду.

Тогда меня послали в арбитражный суд в Сталинград. Там посмотрели на этот документ, выслушали меня, согласились с нашими претензиями и назначили время слушания дела.

Но на суде возникло непредвиденное обстоятельство. Директор плодозавода потребовал от нас предъявить документ о том, что здание Дома культуры принадлежало Дому культуры. Такой поворот событий оказался неожиданным для нас. Мы начали искать в дубовских архивах и в архитектурных отделах постановления советской власти о передаче народного дома Дому культуры, но не нашли. Вероятно, предполагалось, что преемственность этого здания сохраняется и так. Поэтому передача коллективного имущества купцов в собственность государству формально не состоялась. На очередное заседание суда мы пришли ни с чем. Директор плодозавода уже знал об этом и заявил:

— Поскольку руководители Дома культуры не имеют документа об их собственности на него, то я платить им ничего не буду, и вообще вправе заставить бочками все помещения этого Дома.

Суд признал верность решения директора плодозавода и отпустил нас с миром. Этот директор, конечно, не собирался использовать наше здание в своих интересах, но он сумел уйти от уплаты аренды за последние 2 года. Мы потом долго еще разбирали доски от бочек и выгребали их из подвала. В подвале мы нашли коробку, полную немецких наград — крестов и орденов. Поинтересовались, откуда они могли здесь появиться, и выяснили, что тут во время войны содержали военнопленных немцев, часть из которых здесь же и умирала. Эти все награды мы потом использовали в своих пьесах, надевая их на самодеятельных артистов, игравших немцев. В память о том времени у меня в коллекции остался один железный крест.